Машина остановилась. Повсюду слышались безошибочные звуки только что разыгравшейся катастрофы: визг тормозов, крики боли и горечи утраты, женский плач, хныканье ребенка, скрежет металла по камню. Водитель и охранники выпрыгнули из машины, и на нас обрушился холодный воздух. Возможно, это и есть наш шанс. Двери открыты, в машине никого нет. Однако я слышал голоса. Я не видел, что происходит вокруг; это было невероятно мучительно. Мне приходилось только гадать о том, что происходит, ориентируясь по звукам. Дорога разбомблена? Впереди завал? Или мы остановились, чтобы комуто помочь? И, более по существу, не изобьют ли нас сейчас хорошенько, просто потому, что мы европейцы, а здесь только что падали бомбы? Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове, однако прежде чем я успел чтолибо сказать Динджеру, иракцы вернулись, и мы снова тронулись.
Всего мы провели в дороге часа полтора. Как только мы выехали из ворот и повернули налево, моя ориентация в пространстве оказалась в глубокой заднице, и теперь я понятия не имел, где мы находимся. Я опять был бесконечно зол на себя. Когда мы наконец остановились, я бы нисколько не удивился, узнав, что мы оказались в Тимбукту.
Нас вытащили из машины, и меня запихнули, судя по ощущениям, в ту же самую комнату, в которой я уже был. Мне показалось, те же самые солдаты попрежнему сидят на кроватях. Меня толчком повалили на пол и приковали наручниками, как я определил, к кровати. Это было вполне удобно. Я не сидел скрюченный в машине, мои колени не были задраны к ушам, и рука не болталась в воздухе, прикованная к стене. Я сидел на полу скрестив ноги, пытаясь сориентироваться, разобраться в происходящем. Я чувствовал, что передо мной стена. Я постарался закинуть голову как можно дальше назад, чтобы разглядеть чтонибудь вдоль переносицы, но увидел лишь тусклый отсвет парафинового обогревателя.
Так я просидел с час, торопливо перебирая в голове различные варианты развития событий. Определенно, когда начали падать бомбы, мы проезжали через плотно застроенный населенный пункт. Это был Багдад? Но зачем везти нас в Багдад? Для того чтобы показать людям? Чтобы использовать нас в качестве живого щита? Станут ли союзники бомбить позиции, зная, что там содержатся пленные? Станут, и тут не может быть никаких сомнений, черт побери. Генерал Шварцкопф[18] вряд ли остановит боевые действия только изза того, что Динджера и Энди держат в радиолокационном центре. Кому нас передадут? Будут ли нас снимать на видео? Против этого я ничего не имел. Пусть все знают, что я остался жив.
Я различал медленное, размеренное дыхание двух человек. Чтобы проверить, спят ли они, я подался вперед и положил голову на кровать. Ничего не произошло. Я сполз вправо и положил голову на ковер. Попрежнему ничего. Упершись повязкой на глаза в ковер, я чуть сдвинул ее вниз. Да, я действительно находился в той же самой комнате.
Я попытался определить, что произошло с остальными. Неужели мы с Динджером единственные, кто остался в живых? Удалось ли комунибудь пересечь границу? Ответов у меня не было, но эти размышления стали неплохой гимнастикой для ума. Возможно, мне придется много заниматься подобным. Я уже мысленно приготовился к долгому плену. Несомненно, будет очень хорошо, если меня освободят сразу же после окончания войны, но только рассчитывать на такой счастливый конец не приходилось. Скорее всего еще какоето время мне предстоит оставаться в заложниках, что продлится, вероятно, года два.
Мне снова вспомнился тот американский летчик.
Ему пришлось провести несколько лет полностью отрезанным от окружающего мира; родные и близкие давно считали его погибшим. Правда всплыла лишь случайно, после очередного обмена пленными. Одного американского моряка вьетконговцы принимали за полного кретина и использовали для грубой физической работы, например, для уборки помещений. Его освободили, потому что он был простым никому не нужным матросом, которому не посчастливилось выпасть за борт, – классический пример серого человечка. А этот человек поставил перед собой задачу запомнить имена, звания и личные номера более чем двухсот военнопленных. Вернувшись домой, он выложил все это. И наш летчик оказался в этом списке. Для его родных эта информация стала болезненным шоком. Я пытался сопоставить его судьбу с тем, что выпало на мою долю, но не находил никаких общих точек. Годдругой для меня явятся пустяком. Беспокоиться я начну только по прошествии двух лет.
У меня мучительно болели руки. Я попытался размять их в наручниках, но тщетно. Они слишком сильно распухли. Я подумал было о том, чтобы разбудить охранников и попросить их освободить меня на какоето время, но у них вряд ли есть ключи, – и уж определенно они поленятся за ними сходить.
Мои мысли вернулись к Джилли. Я гадал, чем она сейчас занимается.
