Я старался найти в ситуации светлые стороны. Теперь иракцам всыпали по первое число и наши сухопутные войска. Из слов Смолла вытекало, что счет идет уже не на недели, а на дни. И если начались дневные налеты, значит, дела идут очень хорошо. Но огня зенитных орудий слышно не было. Вечером Джераль подтвердил, что на самом деле это какойто самолет перешел над городом через звуковой барьер – чей, наш или иракский, он сказать не смог.
Рано утром третьего марта наружные ворота распахнулись, а вслед за ними и ворота, ведущие из тюрьмы во внутренний двор. Послышался громкий звон ключей, голоса, крики. Открылась дверь камеры Дэвида. Мы напрягли слух, пытаясь разобрать, в чем дело.
Мы услышали:
– Ты отправляешься домой.
Мы переглянулись, и Стэн сказал:
– Твою мать, ребята, это хорошая новость.
Наша дверь тоже распахнулась, и на пороге появился охранник с листом бумаги в руках.
– Стэн. Динджер. Вы отправляетесь домой. Ждите здесь.
И никакого Энди. Это было одно из худших мгновений в моей жизни. Подтверждались наши худшие опасения. Нас оставят в качестве заложников.
Повернувшись к Динджеру, я сказал:
– Если вернешься домой, не забудь встретиться с Джилли.
Динджер и Стэн на прощание крепко пожали мне руку.
– Не беспокойся, – сказали они.
Не беспокоиться? Да я готов был свалиться в обморок!
Оставшись в камере один, я провел первую пару часов, страшно жалея себя любимого. Я радовался за ребят, но это не мешало мне чувствовать себя покинутым. После стольких недель дружеского общения внезапное одиночество причиняло чуть ли не физическую боль. Я заставлял себя обдумывать различные варианты. Война должна уже закончиться, в этом не было никаких сомнений. Мы знали, что боевой вылет Смолла был одним из самых последних, совершенных союзной авиацией, а с тех пор уже прошло несколько дней. Так почему же освободили только троих из нас? И
Днем меня навестил майор со всей своей свитой.
– Да, это правда, – сказал он. – Двое ваших товарищей отправились домой. Очень скоро они будут дома и встретятся со своими родными. Возможно, вскоре и вы тоже отправитесь домой. Может быть, через день, может быть, через два. Не знаю. Но помните, я не имею никакого отношения ко всему тому, что произошло с вами в других местах. Я отвечаю только за то, что происходит здесь. Здесь с вами обращались хорошо.
Я кивал словно лунатик, соглашаясь с каждым его словом. На прощание майор дал мне два апельсина, и как только за ним закрылась дверь, я их сожрал, целиком, вместе с кожурой. Мне стало немного получше.
Ближе к вечеру меня вывели из камеры во внутренний двор, на солнечный свет. В течение пяти минут я купался в его лучах, затем ко мне подошли двое охранников, которые завели со мной беседу о звездах попмузыки. Они отстали от жизни лет на двадцать, но я не собирался говорить им об этом. Я как ни в чем не бывало обсудил достоинства нескольких песен «Бони М» и «Аббы», кивая так яростно, что у меня едва не оторвалась голова. Все были очень любезны, и я догадался, что это неспроста.
Я целый час грел свои кости на солнце, чувствуя бесконечное наслаждение. Когда солнце зашло, меня отвели обратно в камеру, но надежды мои крепли.
В эту ночь с Джозефом Смоллом произошло чтото странное. Я лежал на полу камеры и вдруг услышал, как дверь его камеры отворилась, и туда вошли люди. Раздались невнятные голоса, через минуту дверь закрылась, и звуки затихли вдали. С наступлением темноты охранники покинули наш корпус. Мы трое, оставшиеся в тюрьме, начали говорить, и я спросил Смолла, что произошло.
– Ко мне в камеру заглянул иракский солдат, – ответил он. – Он был в полевой форме, мятой и испачканной. На лице у него отросла щетина, он был в портупее, в каске, его ботинки были разбиты о камни. Войдя, он посмотрел на меня, отдал честь и, не сказав ни слова, вышел. Странно, Энди, очень странно, твою мать.
Мы решили, что этот солдат был в составе одной из частей, выведенных из Кувейта, и сейчас он захотел посмотреть на американского пленного.
Следующие полчаса мы провели, гадая, почему два лота уже нашли своих покупателей, а мы вынуждены оставаться здесь, однако так ничего и не придумали. Вторую ночь за время плена я не смог заснуть. В первый раз причиной этого было то, что я оказался в полной заднице. Теперь мне не давало заснуть возбужденное предчувствие того, что принесет новый день.
Рано утром пятого марта ворота открылись, и я вскочил на ноги, горя нетерпением.
Открылась дверь в камеру Рассела.
– Рассел Сэнберн? Ты отправляешься домой.
Затем настала очередь Джозефа Смолла.
– Джозеф Смолл? Ты отправляешься домой.
Потом в коридор вынесли носилки.
Последним был я.
– Энди Макнэб? Макнэб? Да, скоро ты вернешься домой.
