Некто обвиняет соседа в том, что тот нерадиво относится к своему религиозному долгу, небрежен в соблюдении постов, установленных святой церковью, – глупейшее обвинение, достойное разве что слуха викария.
– А что еще?
– В другом письме – жалоба на мужа, пренебрегающего супружеским долгом. Жалоба написана рукой женщины и, по всему видно, продиктована женской злобой.
– Которая легко разгорается и быстро угасает. Предоставим соседям успокоить супругов своими насмешками. Еще что?
– Истец жалуется на медлительность судей.
– Тут затронута репутация Святого Марка! Этим следует заняться.
– Не торопитесь, – вмешался синьор Градениго. – Суд поступает благоразумно. Речь идет о деле одного еврея, которому, как подозревают, известны важные секреты. Оно требует осмотрительности, смею вас уверить.
– Порвите жалобу. Что-нибудь еще?
– Ничего особенного. Как обычно, много шуток и корявых стихов, впрочем, вполне безобидных. Из тайных доносов, конечно, можно извлечь кое-что полезное, но в большинстве случаев это сплошной вздор. Я высек бы десятилетнего мальчишку, если бы он не сумел слепить из благозвучных итальянских слов стишок получше, например, этого.
– Подобная вольность есть результат безнаказанности.
Не станем обращать внимание – ведь все, что служит для забавы, отвлекает от мятежных помыслов. Однако не пора ли нам отправиться к его высочеству, синьоры?
– Вы забыли о рыбаке, – устало заметил синьор Градениго.
– Вы говорите истинную правду. Что за светлая голова у вас, синьор! Ничто важное не ускользает от вашего быстрого ума!
Старый сенатор, слишком опытный, чтобы всерьез принимать подобные похвалы, счел все же необходимым сделать вид, что он польщен. Он поклонился и решительно возразил против комплиментов, по его словам совершенно незаслуженных. Закончив эту маленькую интермедию, все углубились в дело, которое еще предстояло разобрать.
Поскольку из дальнейшего хода нашего рассказа будет ясно, к какому решению пришел в конце концов Совет
Трех, мы воздержимся от подробного описания разговора, возникшего в ходе обсуждения. Заседание было долгим, настолько долгим, что когда, наконец покончив с делом, все поднялись со своих мест, башенные часы на площади глухо пробили полночь.
– Вероятно, дож проявляет уже нетерпение, – сказал один из двух членов Совета, чьи имена так и не были названы читателю, в то время как они надевали плащи, готовясь выйти из комнаты. – Мне кажется, его высочество выглядел во время сегодняшнего празднества более слабым и утомленным, чем обычно.
– Его высочество уже не молод, синьор. Если память мне не изменяет, он значительно превосходит годами каждого из нас. Мадонна ди Лоретто, дай ему сил и мудрости еще долго и достойно носить чепец дожа!
– Недавно он отправил подношения ее храму.
– Да, синьор. Духовник его светлости сам повез дары, мне это доподлинно известно. То было не крупное пожертвование, просто дож хотел закрепить свой ореол святости. Боюсь, его правление продлится недолго!
– Действительно, в нем заметны признаки увядания.
Это достойный государь, и мы осиротеем, когда нам придется оплакивать его кончину!
– Справедливые слова, синьор; даже «рогатый чепец»
не может защитить от смерти. Годы и болезни не повинуются нашей воле.
– Ты печален сегодня, синьор Градениго. Редко ты бываешь так молчалив со своими друзьями.
– И тем не менее я благодарен за их милости. Если лицо мое и омрачено, на сердце у меня легко. Человек, подобно тебе, счастливо выдавший замуж дочь, легко поймет, с каким облегчением я воспринял весть о решении дел моей подопечной. Радость часто имеет то же выражение, что и горе: порой она заставляет даже проливать слезы.
Собеседники взглянули на него с притворным сочувствием. Потом они вместе покинули роковую комнату.
Вошедшие вслед за тем слуги погасили светильники, и помещение погрузилось в темноту, не менее беспросветную, чем мгла, обволакивавшая мрачные тайны этого дворца.
ГЛАВА 14
Роджерс, «Италия»
Несмотря на поздний час, каналы города повсюду оглашались звуками музыки. Гондолы продолжали скользить среди опустившейся тьмы, под сводами дворцов раздавались смех и пение. На Пьяцце и Пьяцетте еще сверкали огни и пестрели толпы неутомимых гуляк.
Дворец донны Виолетты находился в стороне от этой арены всеобщего веселья. Несмотря на отдаленность, время от времени до слуха его обитателей долетал шум толпы и громкие звуки духовых инструментов, приглушенные расстоянием, придававшим им таинственное очарование.
