Кармелит внимательно и с ласковым состраданием наблюдал волнение, какое пробудили непривычные переживания в пылкой душе прекрасной, но неопытной венецианки. Жалость, печаль и сочувствие были написаны на его скорбном лице, когда он видел, как чувства берут верх над бесхитростным разумом и горячим сердцем; все это говорило о нем как о человеке, скорее познавшем опасности страстей, чем осуждающем их без попытки даже вникнуть в их источник и силу. Услыхав обращенные к нему слова гувернантки, он повернулся и молча вышел из комнаты. Донна Флоринда покинула балкон и подошла к своей воспитаннице. Ни словом, ни жестом не пытались они поведать друг другу о владевших ими чувствах. Виолетта бросилась в объятия более искушенной подруги и спрятала лицо у нее на груди. В это мгновение музыка внезапно смолкла и послышался плеск весел.
– Он уехал! – воскликнула девушка, чей разум, несмотря на смущение, сохранил свою остроту. – Гондолы уплывают, а мы не сказали даже обычных слов благодарности!
– И не нужно: этим можно только увеличить опасность, и без того достаточно серьезную. Вспомни о своем высоком предназначении, дитя, и не мешай им удалиться.
– А все-таки, мне кажется, девушке знатного происхождения не следует пренебрегать правилами вежливости.
Эта любезность могла быть всего лишь простым знаком внимания, и нехорошо, что мы отпустили их, не поблагодарив.
– Оставайся в комнате. Я посмотрю, куда направились лодки, ибо оставаться в неведении выше сил женщины.
– Спасибо, дорогая Флоринда! Поспеши, а то они свернут в другой канал прежде, чем ты их увидишь.
Гувернантка вмиг очутилась на балконе. Но не успела она окинуть взглядом погруженный во тьму канал, как нетерпеливая Виолетта уже спрашивала, что она видит.
– Лодки уплыли, – был ответ. – Гондола с музыкантами уже входит в Большой канал, гондола же кавалера куда-то исчезла!
– Нет, посмотри еще. Не может быть, чтобы он так спешил нас покинуть.
– Ах да, я не там его искала. Вон его гондола, у моста через канал.
– А кавалер? Он ожидает какого-нибудь знака внимания? В этом мы не должны ему отказать.
– Я его не вижу. Его слуга сидит на ступенях причала, а в гондоле, кажется, никого нет. Слуга как будто ждет кого-то, но я нигде не вижу господина.
– Святая Мария! Неужели что-нибудь случилось с доблестным герцогом святой Агаты?
– Ничего, если не считать, что ему выпало счастье упасть к вашим ногам! – послышался голос совсем рядом с наследницей, Донна Виолетта обернулась и увидела возле себя на коленях того, кто заполнял все ее мысли.
Удивленные возгласы девушки и ее подруги, быстрые, твердые шаги монаха – и вот наконец все действующие лица собрались вместе.
– Не надо, не надо! – с упреком сказал монах. –
Встаньте, дон Камилло, не заставляйте меня раскаиваться, что я внял вашим мольбам; вы нарушаете наш уговор.
– Точно так же, как чувства мои нарушают все расчеты,
– ответил герцог. – Падре, бесполезно противиться воле провидения. Оно послало меня на помощь этому прелестному созданию, когда по вине несчастного случая она оказалась в водах Джудекки, и снова провидение оказывает мне милость, открыв чувства этой девушки. Говори, прекрасная Виолетта, скажи, что ты не станешь жертвой эгоизма сената – ведь ты не подчинишься желанию отдать твою руку торговцу, который готов надругаться над святейшим из всех обетов, лишь бы завладеть твоим богатством?
– Кому же я предназначена?
– Не все ли равно кому, раз не мне? Какому-то удачливому купцу, ничтожеству, злоупотребляющему дарами фортуны.
– Тебе известны венецианские обычаи, Камилло, и ты должен понять, что я полностью в их власти.
– Встаньте, герцог святой Агаты, – повелительно сказал монах. – Я допустил, чтобы вы вошли в этот дворец, стремясь предотвратить неприличную сцену у его ворот и спасти вас самого от опрометчивого пренебрежения волей сената. Бесполезно питать надежды, которым противостоит политика республики. Встаньте же и не забывайте своих обещаний.
– Пусть будет так, как решит моя госпожа. Поддержи меня хотя бы одним ободряющим взглядом, прекраснейшая Виолетта, и тогда вся Венеция с ее дожем и инквизицией не помешает мне стоять перед тобой на коленях!
– Камилло, – ответила с трепетом девушка, – не тебе, моему спасителю, становиться передо мной на колени!
– Герцог святой Агаты! Дочь моя!
– О, не слушай его, благородная Виолетта! Он говорит то, что принято, – он говорит, как все в том возрасте, когда язык человека порицает чувства его юности. Он кармелит и должен казаться благоразумным. Он никогда не был во власти страстей! Холод кельи остудил его сердце. Будь он человечнее, он знал бы любовь, а узнав любовь, он не надел бы рясы.
Отец Ансельмо отступил на шаг, как человек, почувствовавший укоры совести, и его бледное аскетическое лицо приобрело мертвенный оттенок. Губы его шевелились, словно монах хотел что-то сказать, но не мог произнести ни звука. Кроткая Флоринда, заметив его волнение, сама попыталась встать между порывистым юношей и своей подопечной.
