– Я даю его тебе, Камилло.
Испуганные возгласы вырвались одновременно у гувернантки и монаха.
– Прости меня, дорогая Флоринда, – смущенно, но решительно продолжала Виолетта, – если я обнадежила дона Камилло и тем заслужила неодобрение твоего благоразумия и девической скромности, но подумай сама: если бы он не поспешил в свое время броситься в воды Джудекки, я бы сейчас вообще не могла оказать ему эту незначительную милость. Должна ли я быть менее великодушной, чем мой спаситель? Нет, Камилло, если сенат прикажет мне обручиться с кем-нибудь, кроме тебя, он обречет меня на безбрачие: стены монастыря навеки скроют мое горе!
Беседа, неожиданно принявшая столь решительный оборот, была вдруг прервана тихим и тревожным звоном колокольчика: испытанному и верному слуге было приказано звонить, прежде чем войти в комнату. Но существовало для него и другое предписание: входить, только если позовут или в случае крайней необходимости. Поэтому даже в такую важную минуту этот сигнал насторожил всех.
– В чем дело? – воскликнул кармелит, обратившись к слуге, стремительно вошедшему в комнату. – Почему ты пренебрег моим приказанием?
– Падре, этого требует республика!
– Неужели Святому Марку угрожает такая опасность, что приходится звать на помощь женщин и монахов?
– Внизу ждут представители власти и именем республики требуют, чтобы их впустили!
– Дело становится серьезным, – сказал дон Камилло, один из всех сохранивший присутствие духа. – О моем посещении узнали, и хищная ревность республики разгадала его цель. Призовите всю свою решимость, донна
Виолетта, а вы, падре, будьте мужественны! Если то, что мы делаем, – преступление, я возьму вину на себя и избавлю остальных от расплаты.
– Запретите ему это, отец Ансельмо! Милая Флоринда, мы разделим с ним наказание! – в страхе воскликнула совершенно потерявшая самообладание Виолетта. – Если бы не я, он не совершил бы этого безрассудства. Он не позволил себе ничего, к чему не получил поощрения!
Монах и донна Флоринда смотрели друг на друга в немом изумлении, и взгляды их выражали также понимание того, что напрасно люди, движимые одним лишь благоразумием, будут предостерегать тех, чьи чувства стремятся вырваться из-под опеки.
Монах жестом призвал всех к молчанию и обратился к слуге:
– Кто эти представители республики? – спросил он.
– Падре, это чиновники правительства и, судя по всему, высокого ранга.
– Чего они хотят?
– Чтобы их допустили к донне Виолетте.
– Пока еще есть надежда! – сказал монах, вздохнув с облегчением. Он пересек комнату и отворил дверь, которая вела в дворцовую часовню. – Скройтесь в этой священной обители, дон Камилло, а мы станем ждать объяснения столь неожиданного визита.
Поскольку нельзя было больше терять ни минуты, герцог тотчас же исполнил приказание монаха. Он вошел в молельню, и, как только за ним закрылась дверь, достойного всяческого доверия слугу послали за теми, кто ждал снаружи.
Однако в комнату вошел только один из них. С первого взгляда ожидавшие узнали в нем человека важного, известного правительственного сановника, которому часто поручалось выполнение тайных и весьма тонких дел. Из почтения к тем, чьим посланником он являлся, донна
Виолетта пошла к нему навстречу, и самообладание, свойственное людям высшего света, вернулось к ней.
– Я тронута вниманием моих прославленных и грозных хранителей, – сказала она, благодаря чиновника за низкий поклон, которым он приветствовал богатейшую наследницу в Венеции. – Чему обязана я этим посещением?
Чиновник с привычной подозрительностью огляделся по сторонам и затем, вновь поклонившись, отвечал:
– Синьорина, мне приказано встретиться с дочерью республики, наследницей славного дома Тьеполо, а также донной Флориндой Меркато, ее наставницей, отцом Ансельмо, приставленным к ней духовником, и со всеми остальными, кто удостоен ее доверия и имеет удовольствие наслаждаться ее обществом.
– Те, кого вы ищете, – перед вами. Я – Виолетта Тьеполо; я отдана материнскому попечению этой синьоры, а этот достойный кармелит – мой духовный наставник.
Нужно ли позвать всех моих домочадцев?
– В этом нет необходимости – мое поручение скорее личного свойства. После кончины вашего достопочтенного и поныне оплакиваемого родителя, славного сенатора
Тьеполо, радение о вашей персоне, синьорина, было поручено республикой, вашей естественной и заботливой покровительницей, особому попечению и мудрости синьора Алессандро Градениго, человека прославленных и высоко ценимых достоинств.
– Все это правда, синьор.
– Хотя отеческая любовь правительственных советов могла показаться вам уснувшей, на самом деле она всегда оставалась недремлющей и бдительной. Теперь, когда возраст, образование, красота и другие совершенства их дочери достигли столь редкостного расцвета, им угодно связать себя с ней более крепкими узами, приняв заботу о ней непосредственно на себя.
– Значит ли это, что синьор Градениго не является более моим опекуном?
