– Обычное имя.
– В Венеции им называют только одного человека.
– Я слышала, что так зовется какой-то страшный злодей. Но он не посмел бы показаться среди знатных людей на таком празднике!
– Джессина, мы живем в непонятной стране! Этот человек разгуливает по Пьяцце с видом дожа, и никто не смеет сказать ему ни слова! А в полдень я видела, как он стоял, прислонившись к триумфальной мачте, с таким гордым видом, будто прибыл праздновать победу республики!
– Может быть, он знает какую-нибудь их страшную тайну и они боятся, что он ее раскроет?
– Ты совсем не представляешь себе, что такое Венеция, дитя! Владеть подобной тайной – все равно что быть приговоренным к смерти. Когда имеешь дело со Святым
Марком, одинаково опасно знать слишком мало и слишком много. Говорят, во время гонок Якопо стоял совсем рядом с дожем, до смерти пугая сенаторов, словно это был незваный дух из склепов их отцов! Но это еще не все! Когда я утром пересекала лагуны, я видела, как вытащили из воды труп молодого кавалера, и те, кто находился поблизости, говорили, что это дело рук Якопо.
Робкая Джельсомина вздрогнула.
– Тем, кто правит нами, – сказала она, – придется ответить за свою беспечность, если они и дальше оставят его на свободе.
– Благословенный святой Марк да защитит детей своих!
Говорят, на его душе немало таких грехов, но сегодня утром я сама своими глазами видела труп у устья каналов.
– А ты что же, ночевала на Лидо, если была там уже так рано?
– Я? Да… Нет, я не ночевала там. Но, понимаешь, во время этих празднеств у отца было очень много работы, а ведь я себе не хозяйка, Джельсомина, чтобы делать то, что хочется, как ты… Ну, что-то я совсем заболталась с тобой, а дома дел не переделать! Где тот сверток, что я тебе отдала на хранение в прошлый раз?
– Вот он, – сказала Джельсомина и, выдвинув ящик, протянула сестре маленький сверток, не подозревая даже, что в нем были контрабандные товары, которые Аннине в ее неутомимой деятельности пришлось спрятать на некоторое время. – Я уж подумала, что ты о нем забыла, и собиралась отослать его тебе.
– Если ты любишь меня, Джельсомина, никогда не поступай так опрометчиво! Мой брат Джузеппе… Но ты, верно, и его не знаешь?
– Да, мало знаю, хотя он мне тоже брат.
– Ну, в этом тебе повезло! Не стану ничего дурного говорить о своем родном брате, но, приведись ему случайно узнать про этот сверток, и тебе несдобровать.
– А я не боюсь ни твоего брата, ни кого-нибудь другого,
– решительно, как все честные люди, сказала дочь тюремного смотрителя. – Он не станет на меня сердиться за то, что я выполнила твою просьбу.
– Ты права, но он доставил бы мне много огорчений.
Ах, пресвятая дева Мария, сколько горя может принести семье упрямый, неразумный мальчишка! Но он мой брат, в конце концов, и все остальное ты сама понимаешь. Мне пора, добрая Джессина. Надеюсь, отец когда-нибудь позволит тебе навестить тех, кто так тебя любит!
– Прощай, Аннина. Я пришла бы с радостью, но не могу оставить мою бедную мать.
Аннина поцеловала на прощанье простодушную, доверчивую сестру и ушла.
– Карло, – нежно позвала Джельсомина, – выходи, теперь уж никто не придет.
Когда браво вошел в комнату, его лицо было бледнее обычного. Он с грустью посмотрел на нежную, любящую девушку, ожидавшую его возвращения, но, когда он попытался улыбнуться ей в ответ на ее искреннюю улыбку, лицо его только исказилось гримасой.
– Аннина утомила тебя своей болтовней про гонки да про убийства на каналах! – сказала Джельсомина. – Не суди ее строго за то, что она так резко отзывается о Джузеппе, –
он заслуживает и худшего… Но я знаю, ты торопишься, и не стану тебе надоедать.
– Погоди, Джессина. Эта девушка – твоя двоюродная сестра?
– Разве я тебе не говорила об этом? Наши матери –
родные сестры.
– И она здесь часто бывает?
– Не так часто, как ей хотелось бы, я думаю; ведь ее тетя
– моя мать – уже много месяцев не выходит из своей комнаты.
– Ты прекрасная дочь, милая Джессина, и, видно, хотела бы видеть всех такими же добрыми, как ты сама. А ты у нее бывала?
– Ни разу. Отец мне запрещает. Они ведь торгуют вином и устраивают пирушки гондольерам! Но Аннина не виновата, что ее родители занимаются таким ремеслом.
– Нет, конечно. А что это за сверток, который попросила у тебя Аннина? Он долго здесь лежал?
– С месяц. Она оставила его, когда была тут последний раз и спешила на Лидо. Но почему ты все это спрашиваешь? Видно, она тебе не понравилась – ветреная девушка и немного болтлива; но я верю, у нее доброе сердце. Ты ведь слышал, как она говорила об этом страшном Якопо и последнем убийстве на Лидо?
– Да.
– Ты и сам, Карло, наверно, возмутился бы этим преступлением. Аннина легкомысленна и могла бы быть не такой расчетливой, но у нее, как и у всех нас, глубокое отвращение к греху… Ну, пойдем теперь в камеру?
– Нет, поговорим еще.
– Твое честное сердце, Карло, негодует при одном имени этого убийцы! Я много слышала о его злодеяниях и о том, что власти почему-то мирятся с этим. Говорят, в своей хитрости он превосходит даже их и полиция ждет только веских доказательств, боясь совершить беззаконие.
