Казалось, Ярослав подошел к финишной прямой. Только вот он совсем не подумал о том, что не знает строение магазина изнутри.
Но этот парень был не из тех, кто бросает дело на полпути и уходит, опустив руки.
Он плавал по коридорам и подсобкам, как рыба в каналах кораллового рифа. Он выживал в незнакомой местности, как единственный уцелевший после крушения самолета выживает в джунглях.
И вдруг Ярослав наткнулся на шкаф, в котором валялась форменная безрукавка.
Вот это была победа.
Как внезапно найденный ящик с сухпайком для выжившего.
Целый месяц Ярослав приходил на свою новую работу. Никто не заметил подвоха. Он жил по расписанию магазина, которое заучил наизусть. Ни у кого не возникало вопросов: Ярослав стал безмолвным монахом, выполняющим свой долг так безропотно и кротко, как будто читал молитву.
Это было иронично, если участь, что отец Ярослава — батюшка.
Я видел его всего раз, когда мы учились в последнем классе школы. Ярослав хотел стрясти со своего предка денег, а я пошел за компанию.
Отец Отец тогда говорил своему нерадивому сыну:
— Только это тебя и увлекает: разврат. Разврат и краткосрочные удовольствия.
Когда-то я спросил у Ярослава, почему его отец принял сан. А Ярослав пожал плечами и ответил:
— Делать было больше нечего.
Хорошо, когда у людей находится занятие поинтереснее, чем разрушать семейные устои.
В магазине Ярославу не платили, но и работать туда он пошел не ради зарплаты. Он даже не проработал там полный месяц, после которого ему, по идее, должны были заплатить. Он делал это по доброй воле и лишь время от времени брал оплату продуктами со склада.
Сам себе Ярослав платил по-божески.
И в один момент Ярослав просто не пришел в магазин. Уволился.
Он до сих пор не знает, хватились ли его.
После этого Ярослав оперативно отрастил волосы до ежа и сбрил бороду. Теперь он ходит в тот магазин как обычный покупатель, а на голове уже красуется грива почти до плеч.
Когда Ярослав рассказал мне эту историю, я не знал, что и думать. Разумеется, Ярослава я невольно зауважал, но меня не отпускала одна деталь: никто его не заметил. Его не замечали, когда он работал в том магазине, его не замечают теперь, когда он заходит туда за хлебом, который больше не скармливает голубям.
Неужели люди даже не смотрят в глаза тем, кого видят каждый день?
А часто ли я смотрю на кого-либо?
Поначалу я искал хорошую работу, но потом согласился на ту, что дали. Я каждое утро ездил на маршрутке, в ней сидели точно такие же люди, которые тоже каждое утро ехали куда-то, а я не помнил ни одного лица. Сколько в ней таких же, как Ярослав — неузнанных?
Черт возьми, я только устроился на работу, а меня уже начали волновать другие люди. Все потому, что я стал частью их общества. Стал очередным работающим парнем, и ничего во мне больше нет особенного.
У меня появилась работа. До конца поверить в это я по-прежнему не мог.
Ярослав, который вернулся в мою жизнь как раз в тот самый день, когда я героически стряхнул с себя бремя работы, взял меня за рога и, заложив гигантскую петлю, вернул меня аккурат туда, откуда я сбежал. А потом подтолкнул вперед. Не чудеса ли?
Я давно не получал деньги за работу. Если честно — ни разу в жизни не получал, потому что работы у меня никогда не было. И когда у меня появилась полноценная оплачиваемая работа, мне стало стыдно. Я стыдился того, что получил аванс, и с ужасом предполагал, что в конце месяца мне тоже могут заплатить. Предполагал. Потому что до конца не верил в реальность зарплаты. Неужели мне просто дадут денег за то, что я делаю? Звучит как-то странно.
В первое же утро после того, как Ярослав рассказал мне историю с магазином, я твердо решил начать смотреть всем людям в глаза. Запоминать их. Узнавать. Может, даже здороваться, если захочется чего-то эдакого.
И вот я ехал в маршрутке, смотрел по сторонам и зачем-то старался запомнить этот день. От начала и до конца. Во всех подробностях, со всеми его лицами. Посмотрел в глаза каждому попутчику, читал номера на машинах вокруг, даже стоимость проезда на прилепленной к окну бумажке три раза перечитал. А напротив меня сидела девушка, и ей я тоже посмотрел в глаза.
У нее вились волосы. Я люблю, когда у девушек вьются волосы. Кудри лежали на ее голове беспорядочной копной, как будто ей плевать было на эти волосы.
Она сидела передо мной — прекрасная в своей естественной и непоколебимой иронии. Она была ангельски красива и знала об этом, а врождённое знание о бренности этой красоты позволяло ей распоряжаться своими прелестями дьявольски бесстрашно. Если честно, я думал, что её чары меня не возьмут, но…
— Ты что здесь делаешь? — вдруг напали на меня с фланга.
Этот глубоко философский вопрос мне задали оттуда, куда я еще не досмотрел. С той стороны маршрутки осталась горстка людей с глазами, в которые я пока не смотрел. Все потому, что я запнулся об девушку напротив — она уже смотрела в телефон и глаз ее я больше не видел. Но я их запомнил. Серые, как вода в кастрюле. В железной кастрюле. Кипящая вода перед тем, как туда пельмени полетят.
Красивые, в общем.
