На стене напротив висела рамка c нарисованной от руки картой. По кругу полустертая надпись: «Эти являются королевствами Пайтити, где держится власть на творении и желании, где горожанин найдет лишь еду, а поэт, пожалуй, сможет открыть запертую издавна дверь из самой настоящей любви».
Даже в архиве, куда вскоре вернулась, не могла выгнать из мыслей эту строчку. Разделяла страницы и думала: выходит, недостаточно найти, что ищешь, нужно ещё и быть кем-то, кто достоин находки. Там сказано, что сокровище откроется лишь поэту. А что, если я всего лишь горожанин?
Усилием воли заставила себя погрузиться в буквы и цифры. И вот очередная удача: в год свадьбы Исабель и Гейта некий Ф.Ш. вырезал для кармелитов двенадцать статуй.
Снова вышла в город, но на этот раз направилась в церковь, чтобы посмотреть на статуи и убедиться, что сделавший их Ф. Ш. – это мой Франсишку дас Шагас.
В Олинде Кабра первым делом пошёл в монастырь кармелитов, назвался скульптором и попросил работы. Спустя полгода в новой церкви не осталось ни одной свободной ниши – все были заняты священным войском. Только эти приближенные к Богу не застыли истуканами, а танцевали. Прихожане разглядывали их всю службу. Священник кашлем между псалмами старался вернуть внимание паствы, но те глазели на статуи вместо того, чтобы слушать, что жить нужно тихо, прилежно перебирать копытцами в связке с другими волами. Люди сидели в церкви долго после того, как кончалась служба и меж рядов проходил мальчик с корзинкой для подаяний.
Вскоре публика из церквей иезуитских и францисканских перебралась к кармелитам. Приходила туда даже молодая жена графа, несмотря на то, что путь на гору был неблизкий. Ступала ножками в парчовых туфлях по покрытой навозной коркой брусчатке, держалась за круглый живот, как за камень. Ладони и глаза всё время мокли, словно дожди внутри её не прекращались.
У крыльца церкви Исабель окружали дамы.
– Как быстро растёт!
– Уверена, родится мальчик.
– Граф будет счастлив.
– Со вторым не тяните.
Будущая мать отвечала им острожной улыбкой. Шла к передним скамейкам – для знати, открывала Библию, защищалась от разговоров с соседями зазубренной с детства молитвой. Дамы разглядывали Исабель, за веерами прятали шепот.
– Дикая, словно её воспитали индейцы.
– Почему совсем не говорит с нами?
– А она вообще говорить умеет?
Жена графа не поднимала глаз ни на танцующие в нишах фигуры, ни на Спасителя, извивающегося на кресте в муках. Сидела, слушала службу, шептала заготовленные в стихах обращения к Богу, пока все не расходились. Когда гасли свечи, витражи темнели, Исабель понималась с колен и выходила из церкви.
Озираясь, шагала по тропинке вдоль холма к инжирному саду. В его глубине, под чёрными листьями, Исабель дожидался Кабра. Купал лицо женщины в горьком дыхании, за шёлк её платья цеплялись шершавые руки в скабках.
– Гейт заходил к тебе? – был вопрос в тот вечер после долгого поцелуя.
Исабель положила голову на сердце Франсишку.
– Нет, он ездил в Ресифе за доктором. Поселил его в соседней спальне.
– Но ребёнку ещё рано рождаться, правда?
Она отвела глаза.
– Мне страшно. Малыш шевелится постоянно.
Кабра взял её за плечи.
– Послушай, мне должны заплатить в воскресенье.
Исабель посмотрела на него с обидой пойманной в клетку птицы.
– Я пойду.
– Так рано? Я всю неделю ждал…
Исабель вскинула голову, чтобы разглядеть луну сквозь листья. Оперлась на ствол, тяжело задышала. Кабра приблизился к ней, завёл локон за ухо.
– Жду тебя здесь через неделю. Ничего с собой не бери, чтобы Гейт не заподозрил.
– Обещай, что ничего не случится.
– Я обещаю.
Шёлк и мешковина соединились. На нём остался запах французского мыла, на ней – воска и пота. Исабель шла на лай собак и дрожала. Кабра отправился по тропинке в свою мастерскую.
Но неделю спустя Исабель не появилась в обычном месте среди инжиров. В церкви Кабре сказали, что жена графа на воскресную службу не приходила. В понедельник у лавки со специями Франсишку поймал за запястье тощую Римму, служанку Гейта. Та за аметист, украденный с наряда святого Бенито, сказала, что Исабель родила в ночь на среду.
– Кричала, кричала и вдруг прекратила. Мы, внизу, подумали: разрешилась. Но утром в доме не было ни хозяйки, ни доктора, ни младенца. Гейт вернулся к обеду. Когда Доминика сказала ему, что постель хозяйке перестелила и положила в люльку сухой лаванды, тот исходил её плеткой.
– Где Исабель? – прохрипел Кабра.
– Я ничего не знаю. Гейт закрыл на ключ спальню хозяйки, мы туда не заходим. Сам всё время сидит в кабинете.
Римма повесила на локоть корзину, засунула аметист за щёку и засеменила к особняку. Кабра сел на мостовую, положил лоб на колени и завопил как гиббон, у которого застрелили самку.
Вечером его нашли кармелиты, отнесли в монастырь.
– …Сломал ногу? …Что-то с сердцем? – катались их слова по голове Франсишку.
К костлявой груди прикладывал трубку лекарь, два послушника всю ночь читали у постели Кабры молитвы. Франсишку лежал с мокрой тряпкой на голове, а под его кроватью были спрятаны шестьдесят тысяч рейсов для побега с Исабель и их ребёнком на Гренадины.
