Бред (журнальный вариант с дополнением исключённых глав) полностью

Об этом тоже он не раз думал в Берлине, даже подробно всё себе представлял: «Обед, водка, шампанское. Слово за слово: «Ты любишь негодяя!..» Слова «негодяй» не скажу и после шампанского. «Ты любишь падшего человека!» — Нельзя! — отвечал он себе и тогда, невольно удивляясь комедиантскому началу в своём характере. — А как поступила бы она? Ушла бы от меня с «расширенными от ужаса и отчаяния глазами»? Нет, это тоже был бы кинематограф, а уж в ней-то пошлости нет и следа. Я подал бы всё как можно благороднее, рассказал бы ей о своём прошлом, о том, почему пошёл этой дорогой, дал бы «идейные мотивы», как Эдде. И это тоже ничего не смягчило бы: «Шпион!» Разумеется, нельзя! И не думать больше об этом здесь на Капри. Не портить себе этих двух недель, вырванных у каторжной жизни…»

Несмотря на его мрачность, запас бодрости ему был природой отпущен огромный. После горячей ванны он стал ещё под душ, пустил воду только из холодного крана и через минуту вышел, стараясь не морщиться и не вздрагивать. Как почти всегда, полюбовался в зеркале своим торсом. «Ничего, придумаю что-нибудь. Во всяком случае хоть день да мой! И не день, а две-три недели. Не в этом ли смысл жизни: хоть день, да мой»…

…………………………………

Джим вышел из гостиницы Эдды на рассвете. Ночной швейцар хмуро принял сто франков и отворил перед ним дверь. «Разве отправить дяде телеграмму? Например: «Пришёл. Увидел. Победил». Но телеграммы Джим не отправил. На улице он скоро протрезвился и подумал, что нет никаких оснований шутить.

Проделал же он всё очень хорошо. В час дня зашёл в указанный ему дядей ресторан и тотчас узнал Эдду: полковник получил от Шелля её фотографию. «Действительно, красива!» Он был очень взволнован: отроду не видел шпионок. Все столы были заняты. Джим прошёл по длинной комнате, вернулся, изображая досаду, затем остановился и по-французски попросил у молодой дамы разрешение занять место за её столиком. Сел, преодолевая отвращение и страх, точно перед ним находилась змея. Немного помолчав, Джим спросил, можно ли взять карту блюд.

Эдда, тоже взволнованная — «вот повезло!» — по-английски ответила, что меню ей больше не нужно, она уже всё заказала. Чуть улыбнулась. Всё же сохранила неприступное выражение лица. У полковника фотографии племянника не оказалось, но он очень точно описал его Шеллю. «Девяносто шансов из ста, что это он! — думала Эдда. — Ах, как удачно вышло!» Правда, Шелль сказал ей, что американский офицер каждый день завтракает в этом ресторане, — но вправду повезло: сам к ней подсел! Такая счастливая случайность могла бы показаться подозрительной; однако у неё подозрение и не шевельнулось. Действительно, Джим никак на разведчика не походил. У него лицо всегда дышало прямотой и честностью (особенно же когда он лгал красивым женщинам). «Да, по виду, кажется, дура», — радостно думал Джим. «Да, по виду, кажется. дурак, — радостно думала Эдда. — А вдруг всё-таки не он? Я живо выясню. Но если и не он, то беда невелика. Будет просто приятное знакомство». Оба спешно обдумывали план действий.

— Вы прекрасно говорите по-английски, — придумал Джим.

— Меня учили языкам с детства. Мой дед был владельцем большой гостиницы. Я швейцарская журналистка, — ответила Эдда. Так ей велел сказать Шелль. «Быть может, с первых же слов сообщать не надо было?»

Джим тотчас объявил, что у него тетка владелица гостиницы в Атланте. Никакой тетки у него не было, но, по его мнению, разведчику полагалось врать возможно чаще и возможно больше: надо только всё помнить.

— Ее зовут Мильдред Рессель. Она чудная женщина.

— Атланта это, кажется, в Соединённых Штатах? Вы американец?

— Я американский офицер. Служу в SHAPE, — Джим тоже подумал, что это сообщать с первых слов не следовало бы. Впрочем, он ещё накануне решил вести дело именно в темпе Юлия Цезаря. («Ну вот, значит, и никаких сомнений нет!» — подумала Эдда.) — Вы в Париже давно?

— Позавчера приехала.

— В первый раз?

— О нет, я хорошо знаю Париж.

— Я тоже. Я здесь служу уже два года (он служил только год). Позвольте представиться…

Он назвал себя. Эдда назвала свою новую фамилию, по паспорту, который получила через Шелля. Лицо у неё становилось всё умнее и всё хитрее, а у него всё прямее и честнее.

— …Вы похожи на один знаменитый портрет, только я не могу сейчас вспомнить, на какой именно! — сказал Джим. Он это говорил всем женщинам, за которыми ухаживал, и это имело неизменный успех.

— На какой же? Только не говорите, что на Джоконду! По-моему, она безобразна.

— О нет, на современный портрет. Ван-Донген[153]? Лазло[154]? — Джим называл первые приходившие ему в голову имена. — Нет, не Лазло и не Ван-Донген… Вспомнил: Тревелиан! Габриель Джошуа Тревелиан! — радостно воскликнул Джим. Этого живописца он также изобрёл, по каким-то бессознательным ассоциациям: Россетти был Габриель[155], Рейнольдс был Джошуа[156]. — Вы живой Габриель Джошуа Тревелиан! Верно, вы знаете его портреты, они теперь завоёвывают Америку. Он мой личный друг. («Запомнить: Габриель Джошуа Тревелиан».)