— Не стоит, скука. Всякое у меня в жизни бывало. Знал и нужду, хоть недолго.
— Разве ты из бедной семьи? Как я? Знаешь, меня удивляла и твоя фамилия Шелль…
— Фамилия как фамилия, — резко перебил он. — А ты знаешь, о ком я сегодня много думал? Об этом твоём Майкове.
— Mamma mia! Это почему?
— Почему? Из ревности. Ты мне описала его наружность, я всё стараюсь себе его представить — и не выходит. Я иногда часами себе представляю людей, которых никогда не видел… Ну, довольно об этом. Извини, что я нынче такой скучный.
— Да, ты сегодня не совсем такой, как всегда. Уж не случилось ли что?
Шелль вынул из кармана газету.
— Да. Кое-что действительно случилось. Со мной, с тобой, со всем миром. Гоняюсь, очевидно, и за эффектами; один эффект приберег к концу. Эта газета пришла сегодня из; Неаполя. Я, собственно, хотел тебе прочесть, когда спустимся обедать, но могу перевести и сейчас. Слушай:
«Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза и Совет Министров СССР извещают о великом, несчастье, постигшем нашу партию и наш народ, — о тяжкой болезни И.В. Сталина.
«Ночью с 1-го на 2-е марта у товарища Сталина в его квартире в Москве произошло кровоизлияние в мозг, поразившее жизненную часть его мозга. Товарищ Сталин потерял сознание.
«Последовали паралич правой руки и ноги и потеря речи. Произошли серьёзные осложнения в процессе дыхания.
«Для лечения товарища Сталина привлечены медицинские силы: И. Куперин, Е. Лукомский, Н.В. Коновалов, А.Л. Мясников, профессор Е.М.Филимонов, профессор И. С. Глазунов, профессор П. А. Ткачев, профессор В. И. Иванов-Незнамов и профессор Е.М. Тареев.
«Лечение товарища Сталина ведётся под руководством А.Ф. Третьякова, министра общественного здоровья СССР и И. Куперина, главы медицинского и санитарного управления Кремля.
«Лечение товарища Сталина ведётся под постоянным наблюдением Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза и Советского Правительства».
… — Быть может, вы считаете меня шпионом или белобандитом? Между тем, я не белый, не шпион, не бандит — и не русский. Не хочу отнимать у вас время философски-политическим спором. А то я мог бы сказать вам, гражданин Майков, что понятие «шпион» так же неопределённо, как его моральная квалификация. Мисс Эдит Кавелл занималась шпионажем, её одна из воюющих сторон расстреляла, а другая поставила ей памятник. Она делала своё дело не ради денег. Но вы ведь не знаете, почему я делаю моё. Продался ли я или же у меня есть гораздо более благородные побуждения, это вопрос личный, биографический и малоинтересный.
— Так же малоинтересно и то,
— Быть может, именно
— Неинтересно.
— И всё-таки настоящим циником я никогда не был. Мне этот мирок и прежде был чужд.
— Как люди, мы не сходны:
— Уж будто и вы продались? За компанию цыган повесился?
— Вот видите, как вы шутите над трагедией. Да, и я продался. Я беден как Иов. Вы видите, как я живу. У меня нет ни гроша. Купить себе книгу, — старую, новых я не покупаю, — это для меня финансовая проблема. Тем не менее я тоже продался. В 1937 году, я, со всем университетским персоналом, подписал горячее приветствие Иосифу Виссарионовичу по случаю очередных казней. С тех пор у меня так называемого «уважения к самому себе» стало гораздо меньше. Говорил себе тогда, что казнённые были ничем не лучше Иосифа Виссарионовича. Но позднее приходилось подписывать приветствия и по случаю казней людей, которых я никак подлецами считать не могу. Они только хотели свернуть шею Иосифу Виссарионовичу, то есть хотели того же, что я. Если б я не подписал, я потерял бы своё жалкое место лаборанта. Может быть, меня в концентрационный лагерь и не сослали бы…
— Могли бы и сослать. У вас люди незаметно и быстро испаряются, точно их и не было. И даже имена не остаются в памяти. Вроде как имена разных третьестепенных артистов, объявляемые мелким шрифтом в большом фильме.
— Скорее просто потерял бы место, которое даёт мне возможность жить в этой дрянной комнате и не голодать. Значит, продался.