Поездка была необыкновенная. Собственно, это была их первая поездка вдвоём. Из Неаполя в Венецию они ехали днём, в отделении вагона были и другие люди. Теперь они были одни, никто не потревожит. Кондуктор почтительно попросил отдать ему билеты, чтобы больше их не беспокоить. Всё в вагoне было кожаное, бархатное, лакированное, всё было так ярко и уютно освещено. Роскошь показалась Наташе удивительной, но теперь не вызывала у неё угрызений совести. На полках были только новенькие, дорогие несессеры, — Шелль в Венеции подарил ей несессер, — остальное было сдано в багаж.
На границе чиновник вошёл в купе, сказал: «Passe, meine Herrschaften[384]», — в присутствии Шелля она не боялась и немцев. Они пообедали в вагоне-ресторане — Наташа в первый раз в жизни, — необыкновенная радость, хотя, по её мнению, надо было жить бедно. Он, как всегда, много выпил и шутил очень весело: дразнил Наташу тем, что мог бы жениться на богатой и очень подумывает о разводе. Она опять залилась смехом.
— «Припадок беспричинного веселья»? — спросил Шелль. Он с неприятным чувством замечал, что эти припадки, так ему нравившиеся, стали происходить с ней гораздо реже со времени их женитьбы.
— Нет, не «беспричинного»: причинного! — ответила она.
В купе они вперегонки ели конфеты, съели чуть не половину коробки. Наташа хвалила Рамона.
— …Ты не думай, что я его не люблю. Во-первых, я всех люблю…
— То есть, никого.
— Тебя меньше всех! А во-вторых, он хороший человек, хоть с недостатками, как мы все.
— Его беда в том, что недостатки у него немного смешные и усиливаются от его огромного богатства. Но он в самом деле недурной человек. На тысячу людей он был бы в первой сотне… Или скорее во второй. Достоинства у него отчасти от того, что ему нечего для себя желать.
Он встал, взглянул на себя в зеркало и, как всегда, остался доволен. Наташа следила за ним с ласковым любопытством. «Хорош, хорош!» — сказала она насмешливо; прежде так этого не сказала бы. Он усмехнулся и достал из несессера книгу Тургенева. «Мосье надоело со мной разговаривать», — благодушно подумала она. Открыла книгу, но не читала. Они больше почти и не разговаривали, только сидели рядом, изредка брали друг друга за руку, хотя оба были в перчатках, — Наташа уже не в прежних suede. С внезапным, страшным — точно случилось несчастье — шумом, с адской быстротой, еле успев сверкнуть огнями, проносился встречный поезд, Наташа испуганно вскрикивала. Шелль, смеясь, целовал её. Подобного ощущения полного счастья она не испытывала с вечера тарантеллы на Капри.
Остановились они в берлинской квартире Шелля. Мебель очень понравилась Наташе. Кабинет и спальная напоминали ей комнаты в фильмах, в которых изображалась жизнь передовых людей с непонятно откуда взявшимися большими средствами.
— Это немецкое sophisticated[385], то есть нечто ещё худшее, чем sophisticated просто. Не могу понять, зачем я купил такую. Верно я тогда «всякую моду подражал», как говорит у Островского купец.
— А мне, напротив, ужасно нравится! — возражала Наташа и высказывала соображения о том, как можно будет расставить эту мебель на Лидо, в их домике (никогда не говорила «вилла»).
— Спальная здесь только одна, — сказала она нерешительно и покраснела. — Кровать широкая, но, если хочешь, я буду спать в кабинете, на диване, он очень удобный…
— Какой вздор!.. Знаешь, ты ещё похорошела. Ты теперь похожа на даму бубён[386].
Его виолончель привела её в восторг. Она умоляла его поиграть, он отказался, и лицо его дёрнулось.
— Больше играть не буду, закаялся.
— Отчего «закаялся»?
— Так. Надо будет её продать. Я когда-то заплатил за неё большие деньги. Говорят, она принадлежала самому Ромбергу[387].
— Верно, ты после выигрыша купил? — спросила Наташа. Она имени Ромберга не знала. И чтобы не притворяться, будто знает, тотчас спросила: — Кто это Ромберг? Какой-нибудь знаменитый виолончелист?
— Да, после выигрыша купил, — сказал Шелль неохотно. Он купил виолончель после одного из самых тяжёлых своих дел.
— И сколько у тебя нот! «Streghe[388]» Паганини[389]… Ведь он был скрипач, а не виолончелист.
— Был гениальный скрипач, но скрипку терпеть не мог. Предпочитал ей гитару! Он и на виолончели играл. Странный и страшный был человек, авантюрист и, говорят, убийца.
— Ты за всем следишь, всё знаешь!
— Всё, что происходило и происходит в мире, и даже гораздо больше.
— А это что? Ноты написаны твоей рукой! «Presto[390]»… «Animato[391]»… — прочла Наташа. — Неужели ты пишешь музыку! И никогда, ни разу мне не говорил!
— Да нет, я её переписал. Это «Тарантелла» Шопена[392].
— «Тарантелла»!
— Не та, которая была на Капри. Ритм, конечно, тот же, но это другая. Та, верно, была местного производства. Есть, кажется, три известные тарантеллы: Шопена[393], Мендельсона[394] и Чайковского[395]. Все три очень хороши. Я переписал для виолончели шопеновскую, которую Шуман[396] называл безумной.
— Даже её не сыграешь для меня?
— Ни за что!