— Я не могу произнести такое слово на коронации дожа.
— На ухо, — предложила она, подставляя ему щеку.
— На ухо, пожалуй, скажу с удовольствием.
Оставшись один, он закурил новую папиросу, курил теперь беспрерывно. «Ах, как скучно! Смерть мухам. Просто сил нет! — думал он. — Какой идиотский праздник! За последние годы таких было три или четыре. Левый социолог увидел бы в этом символ обреченности буржуазной культуры. Может быть, но и она лучше того, что может прийти ей на смену. И это в моей жизни далеко не самое худшее… Как ужасен тот мир, в котором я прожил почти всю жизнь! Уж если я сам задыхаюсь, «подлец из подлецов», как она сказала. Просто поверить трудно… Ведь есть в мире светлое, есть столько хороших людей, почему мне так не повезло в жизни?.. Но теперь я навсегда вылезу из грязи. Завтра уедем… Что я делал бы без Наташи?..»
В одной из гостиных он наткнулся на Рамона.
— Ну, что, как по-вашему? Все хорошо?
— Изумительно. Ваш праздник перейдёт в историю.
— Теперь и вы видите, что может сделать частный человек, сознающий свои обязанности!.. Выражаю вам благодарность за помощь и советы.
— Я сдал последние счета и остаток ваших денег секретарше, — сказал Шелль. — Как вы знаете, мы завтра вечером уезжаем. Завтра и я, и, вероятно, вы будем заняты целый день. Позвольте с вами проститься.
— Я приеду на вокзал.
— Это очень мило, но зачем вам беспокоиться? Как хотите. Тогда простимся на вокзале.
— Вы сейчас уезжаете домой? Неужели не останетесь до конца праздника?
— Нет, у меня сильно болит голова.
Голова у него действительно болела. И никогда ещё он к себе не чувствовал такого отвращения, как теперь. Шелль не опасался, что Эдда обольет Наташу «царской водкой», но, как с ним иногда бывало, его вдруг стало мучить неясное предчувствие больших несчастий. «Ни малейших оснований нет, напротив, всё в полном порядке… Где Наташа? Сейчас же домой, сию минуту».
Он поднялся по лестнице и вошёл в зал, не обращая внимания ни на марионеток, ни на публику, недовольно на него оглядывавшуюся. В полутьме тотчас разыскал взглядом Наташу. «Она, наверное, в самом последнем ряду. Да, у неё inferiority complex[376], а у меня острая неврастения, одно стоит другого». Он подошёл к Наташе сзади и, наклонившись над её стулом, спросил:
— Тебе, вероятно, очень скучно? Поедем домой, а?
— Отлично, поедем, — ответила она шёпотом, удивлённо на него глядя. — Ведь ты говорил, что часа в три… Хочешь сейчас? Теперь не особенно удобно уходить, люди и то косятся…
— Пусть косятся сколько им угодно, пропади они пропадом, — сказал он, злобно глядя на публику. — Мы с утра едем на Лидо, надо выспаться. Впрочем, мне надо ещё проститься с секретаршей. Я спущусь и вызову нашу гондолу. Через четверть часа буду ждать тебя внизу, у двери. Хорошо? — сказал он и, не дожидаясь ответа, не взглянув даже на сцену, отошёл. Наташа с испугом смотрела ему вслед. «Что с ним?»
Пышно одетые большие куклы с размалёванными лицами, с тщательно завитыми волосами бегали по сцене, разговаривали, вращали глазами на неподвижных лицах. Джим просто не мог поверить, что за них говорит и приводит их в движение один, теперь невидимый, человек на вышке. Была и карусель; Робеспьер[377] гонялся за Марией-Антуанеттой[378]. Элита в первых рядах оценила символ и одобрительно кивала. «Это, кажется, последнее слово искусства», — с недоумением подумал Джим, вспоминая парижскую драму, которую видел с Эддой. Шпионка с лисьей мордой была наконец поймана. При ней нашли бумагу с какими-то цифрами.
Наташа вдруг почувствовала сердечную боль. «Что такое? Что случилось?..» Вспомнила не сразу: тот листок, выпавший из словаря: 320…[379] «Ну и что же? Какой вздор опять!..»
У неё вдруг полились из глаз слёзы. Уже через час после того она и понять не могла, что такое с ней случилось. Но теперь самые странные, самые неожиданные мысли вдруг ею овладели. «Неужто ошибка? Неужто всё было ошибкой! Не может быть! Я просто схожу с ума… А если ошибка, то что же теперь делать? Уйти в монастырь! Сейчас вернуться в гостиницу, собрать вещи, мои прежние вещи, и уехать, ничего не сказав?.. На его деньги уехать! В какой монастырь! Нет тут православных монастырей… И я люблю его… Что мне делать?.. Не надо плакать, люди могут заметить… Темно, не увидят. Разве я могу от него уехать, хотя бы он был тёмный человек! Нет, мне померещилось, как тогда на Капри во сне. Всё от него скрыть… Конечно, конечно, скрыть… А он говорил, что я не умею лгать… Всё вздор, все!» — прикрикнула она на себя. Слёзы у неё лились всё сильнее.
Джим увидел, что к концу представления к даме опять подошёл тот же великан-телохранитель. «Да, конечно, муж. У неё никакого cavalier servant[380] по венецианской моде нет и быть не может, — подумал Джим со вздохом. — Такую жену и хотел бы иметь, но непременно американку. Жениться нужно на своей.