Бред (журнальный вариант с дополнением исключённых глав) полностью

— Как же не играть, Иосиф Виссарионович! С большим удовольствием для вас сыграю.

— Сейчас тут же и сыграй.

— Нет с собой виолончели.

— Должна быть виолончель, если я приказываю… У моей матери была коза. Ты очень на неё похож…

— …Значит, не вышло?

— Значит, не вышло.

— Тарантелла кончается?

— Для вас кончается… Вы по-прежнему согласны уехать только с удобствами?

— Только с удобствами.

— Аэроплан ждёт. Но будут приключения. Придётся стрелять. Вы не в состоянии?

— Я не в состоянии.

— Как же нам быть?

— Никак.

— Не видите логического решения?

— Не вижу логического решения.

— Я вам подсказывать не хочу.

— Не подсказывайте… Хотите водки?

— Хочу. Возьмите сами в шкапу… Эту папку заметили?

— Лгать не буду, заметил.

— Стаканы на полке.

— Мы что ж, стаканами будем пить? Мне-то ничего, но вам при раке простаты?

— Мне и тем более ничего… Да, они в этой папке… Собираетесь меня убить?

— Не говорите вздора… Что же вы намерены делать? Ведь теперь Иосиф Виссарионович о вас знает.

— Этим я обязан вам. Позаботились?

— Так всегда бывает: хочешь одного, а выходит прямо противоположное.

— Да ещё хочешь ли «одного»? Очень печально.

— Очень печально. Скорее всего, вас арестуют сегодня же на заре.

— Не всё ли мне равно?

— Вам, если хотите, всё равно. И то не думаю. Конечно, рак простаты, но…

— Только, пожалуйста, без рассуждений. Надоело.

— Всё-таки будем говорить логически. Допустим, вы надеетесь на операцию. Допустим, вы не хотите перелетать границу. Но чем же лучше сгнить в застенке? И потом ваше открытие… Ваши бумаги поступят на Лубянку. Что произойдёт дальше? В лучшем случае их передадут на рассмотрение какому-нибудь учёному, любимчику, надёжному прохвосту. Он либо признает их не имеющими никакой ценности, либо выдаст ваше открытие за своё. Вернее, он сделает и то, и другое: сначала объявит, что вы ровно ничего не открыли, а несколько позднее сообщит о своём сенсационном открытии. Быть может, советское правительство даже будет знать правду. Но ему будет очень выгодно поддерживать версию любимчика: гораздо лучше, чтобы автором великого открытия был учёный-коммунист, чем сидевший в тюрьме контрреволюционер. Прохвост объявит, что он сделал своё открытие по совету Иосифа Виссарионовича и руководясь принципами диалектического материализма… И на вечные времена он, а не вы, будет автором великого открытия… Видите, у вас даже лицо задёргалось… Возможно и другое: ваших бумаг не покажут и учёному прохвосту. На Лубянке на них просто не обратят внимания: какое уж там открытие мог сделать жалкий лаборант и неудачник, которого и на службе держали из милости! Я не думаю, чтобы они уничтожили ваши бумаги: на Лубянке верно никогда ничего не уничтожают, всё может пригодиться. Ваши бумаги будут лежать в вашем досье.

— Тогда когда-нибудь моё открытие найдут.

— Это очень маловероятно. Допустим, большевики падут лет через десять или двадцать. Перед гибелью они наверное сожгут все архивы, к великой радости бесчисленных сексотов. А если даже не сожгут, то для разбора понадобятся столетия. Знаете ли вы, что до сих пор разобрана во Франции только часть архивов, оставшихся от Великой революции[248]? Кроме того, разбирать лубянские архивы будут историки, люди, ничего в биологии не понимающие. Весьма маловероятно, чтобы они наткнулись именно на ваше досье из лежащих там миллионов. Ещё менее вероятно, чтобы они им заинтересовались: дело какого-то неизвестного лаборанта, умершего в тюрьме от рака простаты, — что тут интересного? И уж совсем невероятно, чтобы они прочли и оценили вложенные в досье полуистлевшие учёные записи. Нет, Николай, Аркадьевич, уж вы не обманывайте себя: ваше имя останется совершенно неизвестным. Награды, почести, слава достанутся прохвосту, своему человеку, он станет знаменит и его, разумеется, пощадят в день расправы: наша русская гордость! В тот день он перекрасится, как все, и, быть может, и сам как-нибудь приложит руку к тому, чтобы от ваших бумаг ничего не осталось: ну, возьмёт себе для просмотра и оценки — и конечно, вырежет, что нужно, скажет, что ничего ценного не нашёл.

— Вы это к тому, чтобы я добровольно отдал вам бумаг Я понимаю, вы предпочли бы получить их без убийства. А шум, ещё сбежались бы люди, а?

— Да как я могу вас убить? Ведь всё бред. Олеолеукви.

— Я и забыл.

— Отдайте мне бумаги, и ваше имя станет известно всему миру. Вы будете благодетелем человечества. За что могут быть больше благодарны люди? Что они могут ценить выше, чем продление их драгоценной жизни?

— Вы с моим открытием сделаете то же самое: кто-то выдаст за своё.