Бред (журнальный вариант с дополнением исключённых глав) полностью

— Клянусь вам честью, что этого не будет! Вы мне не верите? Конечно, вы вправе не верить чести секретного агента. Но, подумайте, зачем нам это делать? Если б нашёлся и у нас (это вполне возможно) подлец-учёный, который хотел бы выдать чужое открытие за своё, как он мог бы этого добиться? Ведь мы-то, мы будем знать, откуда это пришло. Мы отдадим ваши бумаги на рассмотрение комиссии учёных. Мы им вашего имени и не скажем, они будут убеждены, что автор открытия на свободе и находится где-либо в одной из западных европейских стран. Мы и никому вообще не назовем вашего имени, пока не узнаем точно, что вас больше нет в живых. О, тогда мы назовем ваше имя! Мы разгласим его на весь мир! И не только по чувству справедливости, которому вы имеете право не верить. Это будет соответствовать вашим интересам. Это будет наш реванш за Фукса[249], за Понтекорво[250], за стольких других. Открытие гениального русского учёного досталось нам! А они этого своего учёного сгноили в концентрационном лагере! Говорю о худшем, и, к несчастью, теперь более вероятном, случае, то есть о случае вашей гибели. Если же вам чудом удастся вырваться из СССР, мы озолотим вас и покроем славой. Вы начнёте у нас новую свободную жизнь!.. Ведь прежде вы хотели уехать? Ведь как мои работодатели вообще о вас узнали? Неизвестным мне способом вы довели до сведения какого-то западного учёного, что находитесь на пути к большому открытию. Довели до его сведения осторожно, только что-то дали понять… Вот, кстати, для вас ещё свидетель. Вы хотели уехать!

— Тогда я ещё не был так болен. Я надеялся вырваться на свободу. Отчего вы вздыхаете?

— Вы не вырветесь. Не буду вас обманывать. Вы человек обречённый, это судьба трёх-четырёх гениальных людей, которые, быть может, теперь существуют в вашей несчастной, забытой Богом стране… Отдайте мне ваши бумаги… И не смейтесь! Не смейтесь всё время. А то я подумаю, что вы близки к помешательству.

— У вас тоже дрожат руки, ваши руки душителя… Вы заметили, полковник в Берлине и в Венеции поглядывал на ваши руки… Давайте выпьем ещё водки. Хотите?

— Хочу. Всегда хочу. Возможно, что я стану алкоголиком.

— Не станете. Есть Наташа.

— Без Наташи я пропал бы.

— Вы и с Наташей пропадёте… Я отдам вам бумаги.

— В этой папке всё?

— Всё. Водки осталось как раз на два стакана… Последняя капля бутылки приносит счастье. Берите её себе… У меня всё равно счастья никогда не было, а теперь оно и не нужно.

— За ваше здоровье.

— Спасибо. Видите, так гораздо лучше: без убийства… Подарите мне ваш пистолет.

— Чтобы кого-нибудь пристрелить из чекистов? Тогда с удовольствием.

— Нет, где уж мне. И не попаду. Да и не стоит руки марать, мелкая сошка.

— Мелкая сошка… Для самоубийства пистолет не очень удобен. Вам не подходит стреляться. Это не ваш стиль. Учёный должен вспрыснуть себе какой-нибудь алкалоид. Так покончил с собой знаменитый хирург граф Мартель[251] в день вступления немцев в Париж. А то положите в колбу цианистого калия, подлейте кислоты и вставьте в рот отводную трубку. Так сделал знаменитый химик Виктор Мейер[252].

— У вас большие сведения по этому вопросу… Сами подумывали, а? Но вы говорите, они придут на заре. Здесь у меня ничего нет, а лаборатория ночью закрыта.

— Тогда откройте газ. У вас есть кухня?

— Общая с жильцами, в конце коридора.

— Как неудобна советская жизнь. Развестись нельзя: нет комнаты для супруги. Отравиться газом тоже нельзя: нет своей кухни. На Западе и это настолько проще. Но теперь ночью кухня пуста.

— Ещё взорвется весь дом. Для благодетеля человеческого рода неподходящая смерть. Тоже не стиль.

— Что ж, я оставлю вам пистолет. Сыграйте себе на прощанье тарантеллу.

— Это идея. Но моя жизнь не тарантелла, как вы довольно пошло выразились… Да и нельзя ночью играть, соседи придут драться. Можно и без тарантеллы.

— Можно и без тарантеллы… В последний раз: не хотите улететь со мной?

— Не хочу улететь с вами. Берите папку и проваливайте.

— Зачем сердиться?.. И огорчаться особенно нечего.

— Я особенно и не огорчаюсь. Пора узнать occulta occultissima[470].

— Ваш далёкий родич ушёл от злосмрадия мира сего.

— Не за границу и не на тот свет: в пустыню[471]… Так вы клянётесь, что расскажете обо мне миру?

— Клянусь всем, что у меня есть святого!

— Лучше бы чем-либо другим. У вас и святого ничего нет.

— Клянусь Наташей! Это она мне и сказала, что вы из семьи Нила Сорского.

— Не помню никакой Наташи. Проваливайте. До встречи в лучшем мире.

На улице было тихо. Он постоял несколько минут, прислушиваясь. Выстрела не было.

И тотчас подлетел аэроплан. «Как странно! Он без лётчика… Впрочем, теперь есть и такие…»