То, что Юлии нет, я понял не сразу. Надо было обыскать тех, кого я застрелил в коридоре. Трое, все трое по виду арабы. У одного какая-то тяжелая, похожая на кистень цепь, у одного — дешевый американский револьвер, у третьего — резинострел, который продается по паспорту, с шестнадцати лет. Естественно, ни у одного нет документов, в кармане — какая-то мелочь.
В дверь постучали, я машинально положил руку на рукоять пистолета.
— Можно войти, князь? — послышалось за дверью.
Знакомый голос.
— Извольте! — крикнул в ответ я.
Иван Иванович осторожно открыл дверь, вошел. Хмыкнул, глядя на распростертые под ногами тела и намокший от крови ковер.
— Хоть одного, наверное, можно было живым?
— Нельзя! — отрезал я. — Они вошли втроем, света не было, какое у них оружие, я не видел. В этих условиях любое промедление может скверно кончиться. Или я, или они — тут третьего не дано. Да и учили меня стрелять так, что сразу — и наповал.
— Хорошо учат в морских училищах… — с какой-то иронией заметил Кузнецов.
— Жаловаться не приходится.
— А где ваша дама? Вы с ней объяснились?
— Я хочу, чтобы она покинула страну, — твердо сказал я. — Опасности она мне не представляет, крови на ней нет.
— Вы много хотите, господин Воронцов. На ней висит обвинение в шпионаже.
— Труднодоказуемое.
— Юлия!
Ответа не было.
Я прошел к двери в ванную, постучал.
Дверь была заперта.
Замок поддался с первого же удара, хотя коридор был узким, но ударил как надо — замок вылетел с хрустом, дверь ушла внутрь…
— Дура! Сука, дура проклятая!
Я плохо помню те мгновения. Описать их и вовсе невозможно. Первое, что я сделал, — с размаху хлестанул ее по щеке, просто чтобы она открыла глаза. Голова бессильно дернулась.
Оцепенение длилось секунду, две — не больше. Потом — потом сработали инстинкты. Те самые, которые вбивали нам в голову в Санкт-Петербургском нахимовском. В бою думать некогда — все действия, в том числе и оказание первой помощи раненому, должны быть инстинктивными, вбитыми в подкорку. Думать в бою некогда.
Любой разведчик-диверсант всегда носит в кармане несколько метров тонкой, но прочной веревки. Всегда найдется там и нож, пусть небольшой, складной, но все же. Первым делом нужно остановить кровотечение — любой ценой, без крови человек умирает. Сколько точно она потеряла крови, я не знал, но видел — много.
Отхватил два куска веревки, перетянул руки чуть выше запястий так сильно, как только мог, затянул узлы. Весь перепачкался, веревка скользила в мокрых пальцах, к горлу подступала тошнота, перед глазами плыли круги. Пока ничего другого у меня не было — но пока сойдет и это. Главное — остановить кровь, все остальное потом.
— Твою мать…
Я обернулся. Иван Иванович стоял в двери ванной, лицо его стремительно белело.
— «Скорая» есть?!
— Внизу. На всякий случай вызвали. Осторожно, давайте помогу.
Приложил два пальца к артерии на шее, остро, до боли желая ощутить хотя бы слабую пульсацию. Но пульса не было…
Карета «Скорой помощи», мерзко завывая сиреной, рванулась вниз по улице, к бульвару — ближе всего был как раз госпиталь, тот самый, где месяц назад побывал и я. Как сказал врач, шансы еще были…
— Выпьете? — Иван Иванович протянул серебряную, на один хороший глоток фляжку.
— Нет. — Я привалился к уличному столбу. Ливень уже прошел, сейчас шел спокойный, даже тихий дождь. Мерзко…
— Напрасно.
— Где эта тварь? — тихо спросил я.
— Которая?
