Я передвинулся ближе к окну, чтобы обозреть путь с той стороны дома, который мне осталось проделать до стадиона, заодно и глянуть на вертолеты. Стекла были целы на удивление, учитывая, какие идут бои, видимо, специальной пленкой обклеены, а может, и этаж высокий, пули не залетают сюда. Рев турбин нарастал, превращаясь в оглушительное, заставляющее вибрировать стекла и подрагивать хрусталь крещендо. Я выглянул в окно — как раз, чтобы увидеть разыгрывающуюся драму. Ниже и левее, на уровне примерно второго этажа, ярко сверкнула вспышка — гранатомет, больше нечему, — что-то похожее на небольшую комету, оставляя едва видимый ночью белесый дымный след, рванулось вверх — и почти сразу же вверху, откуда исходил грозный рев и потоками лился на землю свинцовый град, над самыми крышами ослепительно сверкнула вспышка…
— Господа, Балтийский флот начал выдвижение к берегам Британии!
Государь устало и как-то обреченно махнул рукой. Всем, кто находился в ставке, было поразительно четко видно, как он постарел — как-то разом, за считаные часы. Его уговаривали хоть немного поспать — но он наотрез отказался.
Государь казнил себя. Совсем недавно он, впав в гнев из-за глупой, совершенно мальчишеской выходки сына, позволил этому гневу взять верх над разумом и отправил в армию Николая и двоих его друзей, оказавшихся замешанными в дурацкой эскападе. Итог: один из отосланных из Санкт-Петербурга был у захваченного ядерного центра в Искендеруне, второй — в составе эскадры Черноморского флота, противостоящей британской эскадре (Государь не знал, что старый друг сына, младший князь Воронцов, задействован в специальных операциях и теперь волею судьбы оказался в самом центре Бейрута), третий в Багдаде, который тоже, если полыхнет, в стороне не останется. Вот так, благодаря гневливости и суровости своей он поставил своего единственного сына и наследника престола на грань гибели.
Люди раскола…
