Майор от жандармерии Ковалев, в чьем командовании сейчас оказались части ДОН-4, выдвинувшиеся в город, сидел на самом взгорке, в штабном «Егере». Голова кипела, как передержанный на плите чайник, на язык просились ругательства. Только что майор Ковалев вышел на «Рубин»[153], запрашивая указания. Там ничего ответить внятного не смогли, да и не относилась жандармерия к Министерству обороны. «Звезда» до этого выразилась «более внятно» – не допустить массовых беспорядков в городе, оказывать содействие местным полицейским силам, изымать зачинщиков, изымать оружие, не поддаваться на провокации. В общем, сказали то, что и должны были сказать. А кой черт «не допускать массовых беспорядков в городе», если они уже допущены, вон своими ногами сюда идут, беспорядки! И что с этим делать? Там – пацаны одни, что – стрелять по ним?!
– Господин майор! Господин майор!
Ковалев очнулся от какого-то странного оцепенения, открыл дверь внедорожника. Рядом с ним стояли несколько солдат, под руки держали гражданского. Гражданский был высоким, худым, даже можно сказать, тощим. Молодым – сорока точно нет. Короткая бородка, спадающие с носа очки со стеклами без оправы…
– Что?
– Вот этот… Через ограждение рвался. Потом говорит – к командиру надо, к командиру… Ну мы и привели. Оружия у него нет, господин майор, мы проверили.
– Вы кто? – спросил майор у гражданского.
– Пусть меня отпустят! Это неслыханно, сейчас не война!
– Кто вы? – спокойно и непоколебимо повторил майор.
– Я Айрат Таджутдинов, имам-хатыб[154]… – имам произнес название какой-то мечети, про которую майор ничего не знал.
Майор сделал подчиненным знак отпустить священнослужителя.
– Какое у вас ко мне дело?
– Вы зря вошли в город. Зря… Мы должны это остановить. Сами.
– Сами? – Майор скептически усмехнулся. – Ну так пойдите и остановите. Сами. А я посмотрю на это.
Имам гневно выдохнул, но ничего не сказал. Помолчали несколько секунд.
– Для этого я и здесь. Это… наши дети. Муфтият послал меня как раз для того, чтобы вразумить их. Не стреляйте в них, я должен с ними поговорить.
– Господь с вами, батюшка… – Майор не знал, как правильно обращаться к имаму, поэтому обратился как к православному священнику. – Мы и не хотим в них стрелять. Но посмотрите, что делается! Их не вразумишь словами!
– Пойдемте! – Имам вдруг схватил майора за рукав формы и с неожиданной для его телосложения силой потащил за собой, к линии заграждений. – Нельзя терять время! Пойдемте!
– Клинов! – крикнул майор.
Капитан от жандармерии Клинов моментально оказался рядом.
– Всем повышенное внимание! Возможны провокации.
– Есть!
Через линию стальных щитов они прошли, когда толпа подошла уже метров на двадцать – имам и майор. За линией щитов имам отпустил майора, и направился навстречу толпе. Странное и страшное зрелище – людской вал, сцепленные руки, распяленные в гневном крике рты, длинные палки с насаженными на них заточками. И он – человек, которого эта толпа может смять, растоптать, разорвать в мгновение ока. Но он не боялся – совершенно, он спокойно шел вперед, навстречу разгневанным молодым людям. И майор шел за ним.
И толпа вдруг… – остановилась! Не сразу – те, кто шел впереди, узнали имама и остановились, но остальные его не видели и напирали. Передние сделали шаг. Потом еще шаг. Имам спокойно и бесстрашно ждал.
Имама-хатыба Таджутдинова знали. Хорошо знали. Кто-то боялся, кто-то боготворил. Вся Казань знала его по гневным проповедям – он обличал власть и носителей ее. За жадность. За коррупцию. За глупость. За многое. Доставалось даже генерал-губернатору. Имам был, несмотря на молодость, блестящим полемистом и проповедником, выпускником исламского университета в Медине, он постоянно выступал по местному телевидению, правоверные часто шли к нему за советом. Сейчас он спокойно стоял и ждал – единственная преграда между двумя разноименными полюсами, единственная преграда, не дающая свершиться смертельному разряду.
Из толпы вышел один человек. Потом еще один. Майор напрягся, положил руку на рукоять пистолета – но тут с удивлением понял, что посланцы толпы… боятся! Да, они именно боятся, это было видно и в лицах, и в походке. Они не боятся щитов и резиновых пуль жандармерии, они не боятся стальных глыб БТР на взгорке, они боятся его. Единственного человека, посмевшего преградить им путь, человека, вставшего между ними и ненавистной им властью. Да, они его боятся…
– Это вы… – с удивлением проговорил один из вышедших, невысокий, но крепкий молодой человек лет двадцати, чьи густые брови срослись на переносице. Он был одним из толпы, одет так же, как и все, – но в одежде была вызывающая, бросающаяся в глаза деталь – не зеленая, а черная майка с начертанными белым изречениями из Корана. Исламские экстремисты предпочитали не зеленый – традиционный цвет ислама, – а черный цвет, символизирующий смерть.
– Да, это я, – просто ответил имам. – А кто ты и что ты здесь делаешь?
