– При неподчинении стреляю на поражение! Выходите!
– Хорошо! Но оружие я не брошу!
– Круглов, давай со своими справа заходи! Коваль слева! Голощекин, прикрой!
Лязгает замок на двери подъезда напротив – солидный там замок, звук работы его механизма досюда доносится. Обычно такие замки здесь на двери не ставят, арабы вообще почему-то сохранностью своего имущества меньше заботятся, чем русские. Аллах дал – Аллах взял, вот как это называется. Хотя есть тут и купчины местные – любому русскому первой гильдии фору дадут. Но это – исключение из правил.
Человек. Обычный человек, его плохо видно в темноте двора – но одет во что-то светлое – как мишень для стрельбы. Двигается медленно, в поднятой вверх руке что-то длинное, похожее на охотничье ружье.
– Кто вы?
Человек не делал попытки укрыться, вообще не делал никаких резких или подозрительных движений. Да и весь вид его говорил о том, что на боевика он ну никак не тянет. Скорее на потенциальную жертву – вот на нее он похож, что есть, то есть.
– Голощеков, проверь его! Остальным держать окна под контролем!
Ротмистр выходит из-за машины, осторожно приближается к неизвестному. Автомат в руках, но держит он его неправильно – из такого положения, если вскидывать приклад к плечу – потеряешь лишнюю секунду. Секунда в условиях боя – вопрос жизни и смерти, без шуток.
– Вы из полиции?
Вопрос уже не мне, Голощекову.
– Да, из полиции. Ружье опустите.
Похоже, застигла кого-то беда – вот и решил переждать ее дома. А сейчас зачем-то вышел – рискнуть решил.
– Подъезд проверь! Осторожнее.
Голощеков исчезает в подъезде. По-прежнему с автоматом, хотя я бы пистолет достал. С пистолетом в тесноте подъезда намного удобнее.
– Нормально, нет никого!
Решаюсь – все равно вечно за машиной сидеть не будешь. Выскакиваю, перебегаю тротуар, секунда, вторая – и я уже у стены дома.
– Вы кто?
– Козлов я.
– А где Габазов?[152]
– Хватит шутить! – Мужик резко опускает руку с ружьем, добавляя мне в кровь адреналина.
– Э, э! Ротмистр, ружье заберите!
Гражданин пытается сопротивляться – но через пять секунд ружье в руках у ротмистра. Подхожу ближе…
– Вышли-то зачем?
– Я из окна увидел этих… Тут были они, но ушли. А потом падать начали – один, второй, третий. Я так только в синематографе видел. Вот и решил выйти, узнать, что делается. Мне бы оружие какое…
– Оружие-то зачем…
– Нам… мы тут уже не один час сидим. Нам бы из города выбраться.
– Много вас?
– Две семьи.
– Ротмистр, оружие и в самом деле соберите, зачем оно там валяется… А вы, Козлов, в подъезд отступите, на вас куртка ваша – как фонарь в ночи светится.
– Демонстрация не разрешена. Расходитесь по домам! Демонстрация не разрешена!
Унылый гнусавый голос местного урядника, многократно усиленный мегафоном, метался между стен, бился во все сокращающемся пространстве между тонкой стальной полоской щитов местной жандармерии и серым, бурлящим валом накатывающей на нее толпы. Голос этот был бессилен остановить разъяренную толпу, она подходила все ближе, неотвратимо и грозно, как бурлящий селевой вал. Это было как два разноименных заряда в электрической лаборатории Казанского политехнического университета – неважно, где положительный и где отрицательный – результат их соприкосновения все равно один.
Вспышка…
Вспышка нового зла, которого и так на сегодня хватало этому древнему, почти с тысячелетней историей городу.
