- Сумку тиснули-и-и... - размазывала туш по лицу заметно протрезвевшая женщина - А та-а-а-м... документы все-е-е... телефо-о-он... и его открытка последня-я-я... я её на памя-я-я-ть... он мне за день до гибели её посла-а-а-л...
- А это кто? - с подозрением посмотрела на Глеба приехавшая женщина. Она выглядела гораздо суровее своего спутника.
- По-о-оп... попутчи-и-к... он мне салфетки да-а-ал...
- Салфетки, поп... Эх, Надь... Ну, что так у тебя всё время! - с досадой сказала подруга и повернулась к Глебу - А ты часом не с ним вместе? Не наводчик, а?
- Стоял бы я здесь, будь я наводчик... Нет. Сумку жалко, но хорошо хоть не хуже... - ответил Глеб и хотел было добавить нравоучительное: «Людям верить надо!» В том смысле, что зря она его гнала. Но вслух произнёс, - Он, видать ещё с электрички тебя пас. На платформе стоял, ждал, пока я уйду...
Трясущаяся от холода и рыданий барышня поковыляла следом за друзьями на своих немыслимых каблуках, то и дело подворачивая ноги и рассуждая, куда мог побежать вор и как ей жаль пропавшей сумки.
Глеб окончательно замёрз, но всё равно не стал вызывать такси, решив пройтись до дачи Антона пешком.
Женщины с нелёгкой жизнью и работой, ждущие радости хотя бы на праздник, курящие, пьющие и блюющие, как заправские мужики; истово крестящийся
Потом он начал думать о друге молодости Антоне, к которому вот-вот придёт, жене Свете, и всём, что предшествовало этому его медленному
Все бр атья сёстр ы
Не за что больше сражаться или так кажется,
Я человек предавший свои мечты.
Я изменил свою внешность, я поменял свое имя, но никому не нужен тот, кто всё потерял.
- Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!
- Кто там? Что так поздно?
- Это я... Батюшка, откройте, пожалуйста...
- Что пугаешь? Три часа ночи...
Отец Глеб накинул на майку рясу и открыл дверь кельи. На пороге стояла молодая рясофорная инокиня[181] Гликерия.
- Отче, простите, но мне очень-очень поговорить нужно... Сейчас...
- Ты с ума сошла? Игуменья узнает, что ты ночью шляешься, - мы же оба вылетим! - возмутился отец Глеб, но внутри у него предательски защемило... и он впустил её к себе в келью.
-
- Уффф... - тяжело вздохнул отец Глеб. - Ну садись, что с тобой сделаешь! - он принялся разгребать от книг и всякой всячины стул, по ходу быстро пряча неожиданно откопавшиеся между бумагами грязные носки.
Гликерии было лет двадцать пять. Девочка из провинциального города поступила в монастырь лет семь назад.
Надежда школы, которую тогда звали Ксения, идущая на золотую медаль, не находила никаких общих интересов ни со сверстницами, ни с непрестанно матерящимися и выпендривающимися друг перед другом парнями. Начитавшись Гоголя, Достоевского и Лескова, девочка зачастила в церковь.
Батюшка в церкви их городка был не очень... Толстый и многодетный. Вроде, он и исполнял всё красиво, но очень уж... поверхностно. Поговорить с ним о внутренних переживаниях или духовной литературе, которую Ксюша тогда начала читать в изобилии, было почти невозможно. С кем же поговорить, обсудить? Родители вообще ничего не понимали. Она оказалась совершенно одна. И тут добрая прихожанка посоветовала съездить к старцу, отцу Захарии, в Подмосковье...
Толпа, ожидавшая старца, была огромной и очень пёстрой. Люди разных возрастов и настолько разных слоёв общества, что и пересечься бы никогда не должны: инвалиды и бесноватые или кликуши, интеллигенты в очках, какой-то бизнесмен в дорогом костюме и тут же, не пойми откуда взявшийся, негр.
Ксюша испугалась. Хотела даже уйти, но тут вышел отец Захария и, взглянув на толпу, совершенно неожиданно поманил Ксению к себе. Какая-то бабка было преградила девушке путь - так старец её даже оттолкнул.
