Потом отец Глеб в тайне от монастырского начальства стал давать ей всякие книги, причём не только православных авторов. Сначала она наотрез отказывалась, но он объяснил, что многие западные писатели почитались и восточными отцами, несмотря на неприятие их заблуждений. И вот теперь, этой весенней ночью, она опять много думала, всё переворачивалось в ней и она не могла больше держать это в своей душе.
- Ну, что у тебя стряслось посреди ночи? - наконец усадив гостью на стул и поплотнее закрывая занавеску, спросил отец Глеб.
- Случилось? Да так даже и не скажешь... И случилось, и нет. Вот я теперь столько прочла, передумала, поняла, какой я дурой была... То есть... ну как сказать... Вот Господь призывает, и я понимаю, что ничего лучше нет! И про несовершенства наши и всей нашей земной церкви понимаю... И про своё... такое... Когда-то я думала, что святой стать просто: надо только быть твёрдой и честной. Но ведь оказывается, что твёрдость может оказаться жестокостью, бесчувствием, а честность - тупостью... не в смысле, что честность это плохо, а что... ну подделка...
- Мы не раз с тобой об этом говорили... Может не так эмоционально... Я не пойму только, что такого вдруг произошло, что надо было так... ночью, рискуя, ко мне приходить? Право слово, может, ты просто устала? У тебя же очень тяжёлый режим...
- Вот опять, устала! Да нет, я просто объяснить не могу... Когда словами, то всё как-то не так звучит... Как сказать? Одно дело - всё понимать, другое - измениться! Вот и я как-то поменялась... Что-то там внутри изменило свой ход. Навсегда изменило, я знаю. Всё должно стать другим...
- Ну ты, прям, как чеховская героиня, - усмехнулся священник.
- Так я и знала! И вы надо мной смеётесь! - вспыхнула инокиня. - Зачем тогда вы мне книжки давали, разговаривали... если вы, как они?
- Да я ничего такого и не сказал... Господи, помилуй! Да что плохого в чеховской героине? И в переживаниях твоих ничего плохого! Это нормально переосмыслять, меняться, ну?
Инокиня рыдала. Глеб этого никак не ожидал. Она всегда была такой собранной, умеющей держать себя в руках.
- Ну, что ты? - он подошёл к ней со стаканом воды и тронул её за плечо. - Возьми, Гликерия, ну нельзя же так!
- Не называй меня Гликерией! Я - Ксения! - она бросила на него гневный взгляд, размазывая слёзы по запачканному углём лицу...
«Как тушь...» - подумал Глеб.
Кто первый бросился в объятья, ни он, ни она не поняли. Глеб уже забыл, как это: обнимать и целовать, а Ксения - никогда и не знала. Но это было так прекрасно в своей неуклюжей комичной радости. Минуты той близости, которая больше и шире какой-нибудь телесной или умственной. Нет, не больше, а огромнее! Совсем другой, настоящей, возрождающей и питающей всё существо.
Отец Глеб кончил в штаны. Объятия стали ослабевать.
- Что? - глянула она в упор.
- Погоди... - сказал он отклоняясь, - Ксюшенька... милая... хватит...
-
- Да не развратная ты! Ты развратных-то не видела. Ты... хорошая... девушка... очень хорошая! Настоящая! Прекрасная!
- Но мы же если уйдём, то - вместе, правда?
- Ксюшенька... Ну, как тебе сказать... Это сейчас тебе кажется, что надо со мной... Ты просто других не знаешь...
- Ты так говоришь, потому что я тебе не нравлюсь!
- Да нет... Нравишься, даже очень... Но потом... ты тяготиться мной будешь. Да и зачем всё это? Да и поп с инокиней - неправильно это...
- Ну, ты же сам говорил, что в настоящих отношениях и с Богом, и с людьми - нет шаблонов! Что шаблон - это смерть!
- Шаблон... Да ты посмотри на меня! Маленький лысеющий еврей да к тому же ещё и православный поп! Ну зачем тебе, молодой, умной и красивой такое чудо?!
- Ты просто боишься! Ты... ты - как они!
- Не знаю. Может, ты и права...
Они посидели молча. Минут через десять он подошёл и дал ей ещё раз воды. Она медленно отпила. Ещё посидели. Отец Глеб подошёл к окну.
- Не знаю... Но и тем более, зачем тебе? Я тебе помог, чем смог. Надо самой теперь... - сказал он, глядя в темноту.
- Это я тебе помогла! - сказала Ксения перед тем, как захлопнуть за собой дверь. [183]
Но понятиям
Наутро все, что имело смысл,
Перестало его иметь,
И в сером небе вопрос повис Без ответа, как ни ответь.
И нам не о чем больше думать,
И некуда больше смотреть.
- Кажись всё... Ничего не оставил нужного... - осмотрел опустошённую наполовину келью протодьякон Николай.
- А музыку забирать не будешь? Нормальный аппарат же... -
- Да брось, отец Сергий! Старьё!
