Ширли всегда охотно и искренне делилась с Лаурой. Их отношения были не совсем обычными – не такими, какие бывают между сестрами, поскольку их разделял довольно большой возрастной промежуток, но и не такими, когда между ребенком и родителями лежит целое поколение. Лауре никогда не приходилось о чем-то расспрашивать Ширли. Откровенность из нее просто била ключом. «О, Лаура, мне столько надо тебе рассказать!» И Лаура слушала, смеялась, бросала реплики, не соглашалась с чем-то или что-то одобряла в зависимости от обстоятельств.
И теперь, когда Ширли окончательно вернулась домой, Лауре казалось, что все идет по-прежнему. Каждый день они обменивались мнениями по разным поводам. Ширли беспечно рассказывала о Робине Гранте, Эдварде Уэстбери. У нее был открытый дружелюбный характер, и для нее было вполне естественным делиться всем, что происходило за день.
Но вчера, вернувшись с тенниса, она отвечала на вопросы Лауры весьма неохотно.
Почему? – думала Лаура. Конечно, Ширли взрослеет. У нее неизбежно будут и свои мысли, и своя жизнь. Это естественно и закономерно. Лауре оставалось только решить, как лучше этому содействовать. Она вздохнула, взглянула на часы и решила повидаться с мистером Болдоком.
Мистер Болдок был в саду. Увидев идущую по дорожке Лауру, что-то пробормотал и тут же спросил:
– Как тебе мои бегонии? Правда, хороши?
Мистер Болдок был никудышным садовником, но всегда очень гордился успехами и совершенно забывал о неудачах. От друзей же требовалось не напоминать о них. Лаура послушно взглянула на довольно хилые бегонии и сказала, что они очень приличные.
– Приличные? Они великолепны! – За последние восемнадцать лет мистер Болдок постарел и значительно потолстел. Он с кряхтеньем нагнулся и снова принялся выдергивать сорняки. – Такое влажное лето стоит! Не успеваешь выполоть грядки, как они снова зарастают. А уж эта повитель! Слов не хватает сказать, что я о ней думаю. Не знаю, как ты, а я лично считаю, что она просто порождение самого дьявола. – Тяжело переведя дыхание, спросил: – Ну что, молодая леди? Неприятности! Выкладывай!
– Я всегда прихожу к вам, когда меня что-то беспокоит. С шестилетнего возраста.
– Ты была странноватым ребенком. Заостренное личико и огромные глаза.
– Я хотела бы знать, правильно ли я поступаю.
– На твоем месте я бы не беспокоился, – сказал мистер Болдок. – Грр! Убирайся, тварь проклятая! (Это относилось к повители.) Нет, не беспокоился бы. Некоторые люди знают, что правильно, что нет, а другие понятия не имеет. Это как музыкальный слух.
– Я не имею в виду – правильно или нет в моральном смысле. Я хотела сказать, разумно ли я себя веду.
– А, тогда другое дело. Человек, в общем, совершает больше глупых, чем разумных поступков. А в чем проблема?
– Ширли.
– Ну конечно, Ширли. Ты больше ни о чем и ни о ком не думаешь.
– Я хотела, чтобы она поехала в Лондон и освоила специальность секретарши.
– По-моему, это ужасно глупо, – сказал мистер Болдок. – Ширли – милая девочка, но хорошей секретарши из нее никогда не получится.
– Но ей же надо что-то делать.
– Да, так теперь считают.
– И мне хочется, чтобы она общалась с людьми.
– Проклятущая крапива! – воскликнул вдруг мистер Болдок, тряся обожженной рукой. – С людьми? Кого ты имеешь в виду? Толпы народа? Работодателей? Подруг? Молодых мужчин?
– Пожалуй, молодых мужчин.
Мистер Болдок усмехнулся:
– Она, кажется, и здесь имеет успех. Я заметил, как этот маменькин сынок Робин бросает на нее нежные взгляды. А Питер – так тот по-настоящему страдает. И даже Эдвард Уэстбери стал напомаживать остатки волос. В прошлое воскресенье от него так разило бриллиантином, что я еще подумал: ради кого же он так старается? А когда вышел из церкви, увидел, что он, извиваясь, будто провинившаяся собака, разговаривает с Ширли.
– Не думаю, что кто-то из них ей нравится.
– А почему они должны ей нравиться? Дай ей время, Лаура. Она еще очень молода. Скажи, а почему ты хочешь отослать ее в Лондон? Ты и сама туда собираешься?
– Нет. В том-то и дело.
Мистер Болдок разогнулся и бросил на нее пытливый взгляд:
– Значит, дело в этом? Что же именно тебя беспокоит?
Лаура опустила взгляд на дорожку:
– Как вы сами только что сказали, Ширли для меня – самое главное в жизни. Я… я так сильно ее люблю, что боюсь… ей это повредит. Боюсь слишком привязать ее к себе.
– Она на десять лет моложе тебя и в некотором смысле приходится тебе скорее дочерью, чем сестрой, – с неожиданной нежностью сказал мистер Болдок.
– Да, я и была ей как мать.
Он кивнул:
– И ты, умница, поняла, что материнская любовь – собственническое чувство?
– Да, именно так. А я хочу, чтобы Ширли была свободной.
– И поэтому стремишься выкинуть ее из родного гнезда? Отправить в большой мир, чтобы она встала на собственные ноги?
– Да, но не уверена… разумно ли поступаю.
Мистер Болдок раздраженно потер нос:
