Повторюсь. Исчезновение понятия малой родины и близкого к природе сельского образа жизни – это лишь малая частица огромной российской беды. Небрежение, да и неспособность сохранить их, как стыд и срам теперешнего общества и его поводырей, кощунственно прикрывающихся фиговыми листками: индустриализации, постиндустриализации, урбанизации, либерализма, демократии и прочей словесной эквилибристики.
Родился я в суровую стужу февраля 1929 года на хуторе (деревне) Субботин. Накануне осенью отец был призван в Красную Армию и служил под Ленинградом, после чего поступил в Военно-медицинскую академию. Ему, выделили комнату в общежитии, и он перевёз семью из деревни.
О детстве в Ленинграде, с трёх до пяти лет, почти ничего не помню. Сохранились только отдельные, смутные воспоминания, скорее на уровне ощущений. Например: захватывающее дух ощущение, когда, гостивший у нас, дедушка подбрасывал меня вверх, приговаривая: – «Чук-Чук». или тепло матери, когда она брала меня на руки, одевала меня дома и в детском саду; пристёгивала чулки к лифчику. Тогда все и мальчики и девочки носили лифчики – широкие нагрудные пояса на лямочках, к которым на резинках пристёгивались чулки.
Помню отдельные картинки:
– Противный до ужаса вид и вкус лука в супе. – Круглое зеркало с дырочкой в центре, укреплённое на лбу врача, который сделал мне очень больно в моем горле (уже потом отец говорил, что операцию по резекции моих гланд делал знаменитый профессор с чудной фамилией Воячек).
– Удивительно приятная музыка цоканья копыт лошадей по деревянной торцовой мостовой нашей Клинической улицы, особенно ранними утрами, когда город ещё только просыпается.
– Огромные бесконечные штабели дров во дворе медицинских корпуса, в лабиринтах которых мы играли в прятки. Штабели иногда осыпались, и, во избежание травм, взрослые постоянно выгоняли нас оттуда, Но там играть, особенно в прятки, было интереснее и мы часто туда опять пробирались. Почти исключительно дровами тогда отапливались даже большие города. В каждой большой комнате или в коридоре красовалась облицованная керамической плиткой, а иногда и красивыми изразцами.
Мы сидели друг против друга, он начал целиться в меня и нажимать курок, а я смотрел, как боёк потихоньку отходит назад и возвращается (для полного спуска курка, а, следовательно, и выстрела у него не хватало силёнок). Он пыхтит, а мне интересно то, что он нажимает одну часть револьвера, а двигается другая. Тут за спиной мальчишки открылась дверь, и… я увидел фигуру высокого военного, а затем лицо, искажённое страшной гримасой, – это был отец мальчика. Он в один прыжок ринулся к нам, выбил револьвер, схватил своего пацана за шкирку и отшвырнул в угол, я вскочил и в испуге дал дёру. Это наполненное ужасом лицо я помню до сих пор. Позже я часто думал: – «А если бы у пацана хватило силёнок?»
Прошлую зиму провёл в Ленинграде, помню, что ходил в детский сад, был слабым ребёнком, часто болел, и даже лежал в больнице с ангиной и воспалением лёгких. После выздоровления меня отправили в деревню на поправку. Хотели до школы, а прожили там до второго класса.
Живу у дедушки с бабушкой в деревне, моём родном хуторе Субботине. Мои детские воспоминания этой поры, хотя и отрывочные, но очень тёплые и светлые. Меня окружал мир добра, любви, и домашнего уюта. Оставалось только радоваться жизни, что я и делал. С большим интересом встречал каждый день. Интересно было всё.
Печь была большая, настоящая русская. Сложена посредине дома, и обогревала сразу все четыре комнаты. Этому способствовало устройство в ней сложной сети дымоходов и ходов для тёплого воздуха. В ней было две лежанки, одна, непосредственно на печи, – моя любимая, а другая низенькая, с отдельной топкой в спаленке.
