Со второй половины второго класса я уже учился в Ленинграде. Мне было трудно. Я ведь пришёл из деревни, с южным выговором, и со стороны ребят ко мне проявлялся повышенный интерес, что сильно меня стесняло. Когда меня ввели в класс, первое что я услышал, был возглас: – «Смотрите! Мальчик в русских сапогах!». Для меня это было убийственным, и такое внимание ко мне, и петербургская речь, и эти сапоги – мои любимые – «володькины», почему-то называемые русскими. Пару месяцев я молчал, а затем уже заговорил, и сразу более или менее правильно.
Верхом редкого лакомства были так называемые «подушечки» – обсыпанные сахарным песком карамельки с начинкой, без бумажной обёртки. Продавец в магазине их набирал совком из большого мешка и отвешивал в кулёчке из клочка газеты.
Не знаю уж по какому случаю, на прогулке со мной, отец купил немного конфет в ярких фантиках(!) и арбуз, нести который он доверил мне. Арбуз был небольшой с длинным хвостиком. Сначала я его нёс в обхват двумя руками, а проходя по нашему двору на глазах у детворы, я взял его за хвостик и гордо закинул на плечо. Несу с высоко поднятой головой, и хочется крикнуть всем: «Смотрите!», как вдруг предательский хвостик выскользнул из моих пальцев, арбуз упал и разбился вдребезги. Я оторопел. Отец сгоряча дал мне шлепок и стал ругать, но я ничего не чувствовал и не слышал, от горького разочарования, ведь всё складывалось так хорошо.
По окончании Академии отец начал службу в Белоруссии. В авиаполках в Бобруйске, затем в Пуховичах и Минске. Следом за ним и семья – по гарнизонным общежитиям. Некоторые картинки моего белорусского детства привожу ниже.
Школы в Пуховичах не помню. В памяти остались только её внешний вид – длинная одноэтажная изба, да широкая, поросшая травой, улица с пасущимися на ней козами и гусями, по которой, важно бормоча что-то, шествовали взад-вперёд чернобородые мужчины в длинных черных пальто и шляпах, из-под которых свисали косички.
Третий класс заканчивал уже в Минске. Мы жили в военном городке вблизи аэродрома.
Фото:
Они были очень красивые, и я любил их разглядывать. Завораживала простота их безукоризненного овала и разнообразие окраски: белого, кремового, розового, голубого; чистые и в крапинку; большие и маленькие. Моя коллекция росла – уже были яички: сороки, галки, голубя, воробья, жаворонка, трясогузки, перепёлки, ласточки, мухоловки и некоторых других, теперь уж не помню каких птиц. Не хватало вороньих и грачиных.
Случай подвернулся. За оградой нашего военного городка, на высоченной сосне красовалось большое лохматое воронье гнездо. Я вожделенно посматривал на него, но долго не решался – было высоко. Но однажды всё же не вытерпел и решился: подставил какие-то ящики и доски, залез на первый сук, затем второй и полез дальше. Ворон не было. Наверху дерево сильно раскачивалось от ветра, но я карабкался дальше. Когда до гнезда оставалось всего около метра, и я уже предвкушал успех, прилетела первая ворона и что-то прокричала. И тут началось!!!
Слетелись десятки ворон, подняли ужасный крик и некоторые из них стали пикировать на меня. Я держался за ствол обеими руками, боясь отпустить его, но когда очередная ворона ударила меня по голове крылом, я, стоя одной ногой на тонкой ветке, попытался отмахнуться и сделал движение рукой, хилая опора подо мной хрустнула, и я скользнул вниз. Спасло меня то, что в полуметре ниже обломившейся оказалась более толстая ветка, за которую я и зацепился. Вороны же не унимались и, всё время пока я был на дереве, нападали на меня, били крыльями и клювами по рукам и голове.
Так в моей коллекции и не оказалось вороньего яичка. Не дали!!! Коллекцию пришлось оставить, когда мы бежали от немцев из приграничного Шауляя в первый день войны.
