— Император? — голос княжны рухнул на низкую кровожадную ноту. Солдаты замерли. Луначарский, тенью стоявший чуть поодаль едва заметно кивнул. Он одобрял ее злость.
— Ваш 'император — кровавый узурпатор! Гребанная марионетка Меньшиковой, растоптавшей честь России! Он и его прогнивший двор — гнойник на теле Империи! И сегодня мы начинаем очищение от этой заразы!
София резко взмахнула рукой. Солдат ЛИР шагнул вперед. Артефактный револьвер с глушителем уперся Семенову в висок. Старик зажмурился, шепча молитву. Последовал глухой хлопок. Тело шлепнулось наземь, как мешок. Алый веер брызг украсил белый камень. Один выстрел. За ним — следующий. И следующий. Хлопки слились в приятный, ритмичный стук. София смотрела, не отрываясь, вдыхая терпкий запах пороха и железа. Каждая капля крови была местью. Местью за позор, за отца, униженного сукой Ольгой, за себя, выставленную на посмешище перед всем двором!
Князь Олег Верейский, бледный как полотно, схватил дочь за рукав.
— София… Довольно! Это… это бесчеловечно! Мы добились цели, Кремль наш…
Она резко отдернула руку. Его трусливые, выцветшие глаза вызывали лишь презрение. — Бесчеловечно? Они защищали трон того, кто приказал меня… осмотреть! Как какую-то скотину! — прошипела она ему в лицо. — Это
Последний выстрел прозвучал как точка в их споре. Тишину нарушал лишь предсмертный хрип и сдавленные рыдания одной из пленных женщин. Над Спасской башней медленно взвилось черное знамя ЛИР — ворон, рвущий клювом корону. Символ новой эры. Ее эры.
Луначарский бесшумно подкрался к Софии. Его зеленые глаза за пенсне были холодны и расчетливы:
— Мне нравится ваше рвение, княжна. Вы кровью доказали приверженность общему делу. Теперь эта сцена — ваша. — Магистр наклонился чуть ближе и перешел на шепот. — И сообщите Чарльзу. Начало положено. Москва взята под наш контроль.
Отступив, он растворился в толпе солдат, оставив Софию стоять среди трупов и алых луж под черным знаменем. Это была победа. Но внутри почему-то зияла пустота.
Мне было холодно. Но не от мраморных стен усыпальницы или майского ветра за витражами. Этот холод шел изнутри. Он леденил кости, сковывал лицо в непроницаемую маску.
Я стоял у края открытой могилы. На мне сидел черный императорский мундир, расшитый золотыми нитками — символом моего незримого гнева. Передо мной расположились ряды гробов, покрытых траурным пурпуром с золотым двуглавым орлом. Ольга Меньшикова. Знать. Гвардейцы. Пепел Царского Леса.
Дым ладана стелился тяжелыми клубками, не в силах перебить запах смерти и формалина. Монотонный голос патриарха бубнил о «вечном покое» и «жертве во имя Отечества».
Жертва. Слово, от которого сводило скулы. Они погибли из-за Анны, из-за ее отчаянного бегства, из-за Зверобога… из-за меня. Потому что я не смог предотвратить. Потому что играл в дурачка слишком долго. На регентшу моя жалость не распространялась. Она была политиком. А политика — это игра с предельными ставками… Она это знала.
Рядом со мной стояла Анна. Безжизненная статуя в черном. Ее рыжие волосы были скрыты траурной фатой. Лицо под ней выглядывало фарфоровой маской, лишенной всякого выражения. Глаза казались огромными, пустыми озерами, устремленными куда-то сквозь гроб матери. Она не плакала. Не шевелилась. Казалось, она даже не дышала. Единственным ее движением за время похоронной панихиды было, когда она бросила белую розу на бархат крышки гроба Ольги. Цветок упал беззвучно. Он будто был символом ее увядшей жизни и осиротевшей души.
Мне было искренне жаль ее… Больше всех… Так как причиной ее несчастий был именно я. Она мне понравилась при первом знакомстве… Но как говорится: произвести на человека впечатление не так уж и сложно, гораздо сложнее — удерживать человека под впечатлением всю жизнь… Меня не удержала.
Я перевел взгляд на Рыльского. Он стоял по стойке «смирно», отдавал последнюю честь, но его тело было напряжено, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Лицо серое, изможденное, под глазами — синяки бессонницы и, возможно, слез. Его глаза, обычно холодные и жестокие, сейчас были красны и наполнены влагой. Он смотрел на гроб Ольги с такой немой, животной тоской и болью, что казалось, его сердце не выдержит и взорвется всеми клапанами. Его рука, тяжело лежала на эфесе меча: пальцы белели, как мрамор.
Рябоволов же, как и всегда, был воплощением самой безупречности. Он щеголял в темно-синем мундире Тайного Отдела. Его деревянно-механический протез с рубинами был неподвижен. Но холодные и внимательные синие глаза сканировали зал, оценивая каждое лицо, каждую слезу, каждый притворный вздох.
Спустя несколько минут, Патриарх наконец закончил, и наступила моя очередь говорить. Я сделал шаг вперед. Сотни глаз впились в мое лицо. Перепуганная знать была раздавлена горем. Гвардейцы потупили взоры. Я чувствовал тяжесть короны на висках, тяжесть лжи и необходимости.
