Вдруг Миккель заметил тень. "Кошка, - подумал он и удивился. - Чья? Кто станет держать здесь свою кошку?"
Он присмотрелся. Нет... эта будет побольше кошки...
Настоящий зверь стоял по ту сторону пролива и нюхая воздух... Вот он присел и прыгнул на первый камень. Холод пробежал по спине Миккеля до самых пяток.
Рысь! Ну конечно, рысь!
Слышно было, как царапают о камень когти. Овечка притихла и тоже смотрела.
"А еще в деревне говорят, будто рыси все перевелись", подумал Миккель и пожалел, что он не старше на десять лет и что у него нет ружья.
Тогда бы он...
Рысь выскочила на берег, принюхалась и фыркнула.
Она была больше дикой кошки, мех блестел, когти скребли землю. "Когда рысь злая, она и на человека кинется", - сказал однажды Симон Тукинг.
- Господи, сбрось ее в море, - шептал Миккель, - пришиби ее камнем, чем хочешь, только спаси Ульрику!
Камнем?..
Он лежал на животе, и рука его скользнула по твердым, холодным камням. Овечка не двигалась.
- Не шевелись, Ульрика, - шепнул Миккель. - Может, не заметит...
Но рысь уже заметила. И тут он понял, что напугало Ульрику: овцы издали чуют хищников. "У одной овцы чутья больше, чем в десяти человечьих носах", - говаривал Симон Тукинг.
Всего пятьдесят шагов отделяло их от рыси. Миккель прикинул глазом. Прямо перед ним скала обрывалась вниз на три метра. Здесь рысь не пройдет. Она будет красться в обход: рысь - хитрая тварь. И оба, Миккель Хромой Заяц и Ульрика Прекрасношерстая, окажутся в западне. Этому надо помешать. Но как?
Он осторожно обернулся. Камни, что поблизости, слишком малы - ими не пришибить рысь. Большие ему не под силу поднять. А если катить?
Миккеля бросало то в жар, то в холод. Катить... потом три метра... еще как полетит! Только нужно изловчиться, чтобы попасть прямо в рысь. Но сначала - подкатить камень к краю.
Он отполз назад и попробовал сдвинуть валун. Подался... Но поднять его невозможно, только катить.
А внизу громко скребли когти: рраз, рраз. Длинные острые рысьи когти... Голодное рысье брюхо... Горящие рысьи глаза... Овечка дрожала всем телом, но не двигалась с места.
- Тихо, тихо! - шепнул он. - Потерпи еще, Ульрика, еще чуть-чуть. Сейчас мы...
До чего же тяжелый валун! Неужели не справиться?..
Пошел... медленно-медленно... пошел!
Когти перестали скрести.
- Ага, стоишь, слушаешь, - шептал Миккель. - Знаю я тебя! А теперь к скале идешь. Иди, иди!
Еще несколько метров, и валун будет у края. Хоть бы успеть вовремя...
- Ну-ка, Ульрика, подвинься немного, самую малость.
Снова заскребли когти. Только бы не свернула в сторону, не то...
- Встань, Ульрика, - шептал Миккель, подталкивая овечку. - Ну, поднимись же.
Овечка не хотела подниматься.
- Не то она обойдет нас, понимаешь? А если увидит тебя сейчас, то забудется и прыгнет, попробует сразу достать. Вставай!
Ульрика встала на дрожащие ноги и заблеяла. Что-то зашуршало, потом шлепнулось. Ага, прыгнула! И не дотянулась...
"Ну, Миккель, поднатужься..."
Ему нельзя показываться рыси, не то она свернет и обойдет их с тыла, хитрая тварь. Вереск трещал под валуном.
Еще пять сантиметров...
Снова шум: рысь прыгнула второй раз - каких-нибудь полметра не достала. Шлепнулась обратно и на мгновение замерла.
Пора!
Камень полетел с обрыва. Снизу донесся вой и шипение.
Потом глухой рокот - валун катился дальше, в море.
И... тишина.
Миккель зажмурился и притиснул Ульрику к себе.
- Милая, славная Ульрика, - прошептал он, - погляди ты, я боюсь.
Ульрика храбро заблеяла. Миккель встал на колени и поглядел вниз. Рысь распласталась на камнях и не шевелилась.
Когда Миккель греб домой, рысь лежала на носу лодки, рядом с якорем. Глаза ее были закрыты, когти выпущены, кисточки на ушах торчали вверх.
А Ульрика Прекрасношерстая грызла морковку на пригорке.
Глава четвертая
МОЖЕТ ЛИСА ЗАДРАТЬ ОВЦУ?
Но вот случилось так, что один из батраков Синтора, уже осенью, увидел овцу на Островке. А так как Островок принадлежал Синтору, который дрожал за свое добро, то бабушка Тювесон получила распоряжение: убрать с острова скотину!
Чайкам и сорокам разрешалось быть на острове, а бедняцким овечкам нет. Вот он какой был, богатей Синтор!
Пришлось Миккелю забирать Ульрику.
- Будешь жить с нами в каморке, - сказал он, подталкивая ее в лодку. - Да не прыгай так, потопишь нас обоих. Я не знаю стихов от наводнения в лодке.
Овечка улеглась смирно между скамейками, и они отправились домой, к бабушке и Боббе.
Миккель все лето запасал сено и вереск, чтобы Ульрике не голодать зимой. И все-таки он и овечка думали: "Продержать бы Синтора всю зиму на одном вереске - глядишь, смог бы проходить в двери прямо, а не боком, не пришлось бы брюхо подтягивать да дыхание затаивать".
Бабушка прибила рысью шкуру гвоздями над фотографией Петруса Миккельсона. А Миккель сел на скамеечку у плиты и не успел опомниться, как в голове у него слржился стишок. Он отыскал огрызок карандаша, нашел кулек из-под муки и записал на кульке:
Стихи, сочиненные Миккелем Миккельсоном
29 августа 1891 года
Рысь по берегу неслась,
А вверху овца паслась.
Миккель камень приволок,
Приготовился, залег.
Рысь-воровка - прыг!
Но как раз в тот миг
