- Хозяин Синтор стекла в хлеву менять будет, все до единого. "Отправляйся, говорит, Мандюс, сам в город за стеклом, тогда я буду спокоен". А ты, Якобин, далече собрался?
Якобин глотнул еще.
- Да тоже по стекольным делам, - ответил он хриплым голосом и присел, словно готовясь сделать сальто. - Вместе с Эббером!..
- Какое же это такое стекло, коли не секрет? - полюбопытствовал Мандюс, осушая бутылку.
- На очки для любопытных, чтобы лучше видели! - Якобин ядовито усмехнулся, выхватил у Мандюса бутылку и подбросил ее высоко в воздух. - Так я тебе и сказал, оборванцу!..
Он растопырил руки, но бутылка пролетела мимо, ударилась о ящик и разбилась вдребезги.
Мандюс испуганно вытер со лба пивные брызги.
- Нешто так можно - там же покойникова музыка! - прошептал он. - А ну, как нападет на тебя лихоманка, и бородавки, и еще бог весть какая чума.
Но Якобин и ухом не повел, до того он расхрабрился от рождественского пива.
- Йэ-эх, сыграть, что ли! - завопил он и взялся за верхнюю доску. - Подумаешь - лихоманка!..
Но крышка никак не поддавалась.
Мандюс посерел.
- Господи, помилуй и спаси! Чую - сам учитель в ящике сидит и держит, - пролепетал он. - Помяни мое слово: к завтрему, к утру, весь бородавками обрастешь!
Якобин выпустил доску, криво усмехнулся и поиграл пальцами в воздухе.
Мы завтра в Грецию поедем!..
затянул он, поправляя котелок.
Колеса, иэх, скрипя-а-а-ат!..
- Или сперва не в Грецию? А, Эббер?! - крикнул он через залив, где дрожал в мареве паромный причал.
И в Португалию, и я Лондон,
И в сказочный Багда-а-а-ад!..
Якобин повернулся и схватил Мандюса за воротник:
- Спорим, что я пройду по поручням с бутылкой на косу и не пролью ни капли!
- Идет! Но не вини меня, коли за борт ухнешь, - ответил Мандюс, подозрительно косясь на ящик с органом.
Якобин потащил его за собой.
- Сначала - в камбуз, кофе выпьем. Потом увидишь диво!
Они поднялись по трапу, наступила тишина. Но что это? Крышка ящика медленно приподнялась. Появилась нога, потом багровое лицо с разинутым ртом, который жадно глотал воздух, потом вторая нога!..
- Еще минута, и я бы задохся! - произнес голсс Миккеля Миккельсона.
Глава двадцать третья
ПИСЬМО НА САЛФЕТКЕ
Общая каюта на "Короле Фракке" была маленькая и тесная, в ней пахло пивом и машинным маслом. Стол, приколоченный гвоздями к полу, да просиженная плюшевая кушетка - вот и вся мебель.
Хочешь посмотреть наружу - к твоим услугам грязный иллюминатор.
А только зачем он, коли все равно не увидишь того, что хочется видеть больше всего на свете.
Тетушка Гедда уснула над своим вязаньем. Очки съехали на кончик носа. Туа-Туа пыталась представить себе солнечную Данию, где едят сосиски с горчицей и слушают соловья в городском парке Эсбьерга.
Но тут она вспомнила папу и опять заплакала.
- Туа-Туа...
Она открыла глаза ровно настолько, насколько их открывают, когда видят сон и не хотят просыпаться. Чья-то грязная рука терла окошко снаружи. За мутным стеклом показался веснушчатый нос Миккеля Миккельсона.
Туа-Туа чуть не вскрикнула от радости, но Миккель предостерегающе поднес палец к губам. Миг, и он уже очутился в каюте.
- Ой, Миккель! А я думала...
- Что я лежу дома в кровати и храплю, да? - усмехнулся Миккель. - Что ж, и храпел. Половину ночи. Только не в кровати, а в ящике с органом. Пришлось забраться в него пораньше, пока никто не...
- Тш-ш-ш, - испуганно прошептала Туа-Туа.
Тетушка Гедда подняла руку и почесала нос узловатым пальцем.
- Ладно, после расскажу, - сказал Миккель шепотом и приподнял куртку: под ней был привязан кожаный мешочек. Видишь, запас для побега. Ну как, пойдешь?
Туа-Туа сморгнула слезы:
- Конечно, Миккель. Только... жаль все-таки тетушку Гедду...
Мимо иллюминатора прошел капитан. Миккель присел.
- Того и гляди, войдет кто-нибудь, - прошептал он. Напиши несколько строчек, чтобы знала, что ты жива-здорова. Сойдем у паромного причала - я же без билета. Жду на носу, за органным ящиком.
Миккель глянул в иллюминатор, убедился, что путь свободен, и скользнул в дверь, словно тень.
Туа-Туа отыскала в кармане цветной мелок, взяла грязную бумажную салфетку и стала писать на ней:
Дорогая, дорогая, милая тетушка Гедда. Ты никогда не простишь меня, но я тебя очень-очень люблю. Конечно, Дания очень красивая. Но...
Письмо получилось длинное.
В самом конце она подписалась: "Твоя Туа-Туа". Но куда положить письмо?
Взгляд Туа-Туа скользнул с влажного кончика носа тетушки Гедды на клубок шерсти на ее коленях.
Глава двадцать четвертая
"ПЕРВЕЙШИЙ АКРОБАТИСТ МИРА" БАЛАНСИРУЕТ
У паромного причала стояло на берегу несколько небольших строений: двухэтажный дом лавочника, рыбацкая лачуга с шиферной крышей и избушка паромщика.
Правда, паромщик показывался, только когда кто-нибудь просил перевезти на лодке через залив, в Льюнгу. Паром не действовал.
Да, чуть не забыл: в кустах поодаль стоял еще цирковой фургон.
Миккель сидел на корточках за органным ящиком и перебирал в уме, кто может оказаться на пристани и сорвать его планы. Брезент, которым он накрылся, вонял старой сельдью так, что ноздри сами слипались.
"Вдруг тетушка проснется, что тогда делать будем?" подумал он.
