— Противного парня, — не удержался я от критики, — который не захотел отнести матери продукты и через несколько дней после смерти своей невесты привел какую-то женщину. Он лишен всяких моральных принципов!
— Нам сейчас совершенно неинтересен психологический портрет Николая, — вскипела Нора. — Без тебя знаю, что он эгоист, потребитель и негодяй. Тянул из бедной матери деньги, заставлял ее работать без отдыха, чтобы иметь возможность сидеть в ночных клубах и носить дорогие шмотки. Но речь сейчас идет о Соне. Она обожала сына, думала только о его счастье. А теперь представь, что мать каким-то образом узнала хоть часть информации о Беате. Про Лизу или про Вадима. И что тогда?
— Что? — эхом отозвался я.
— Полная негодования, она отправилась к мерзавке и потребовала, чтобы та оставила Николашу в покое… Кстати, вот еще одна странная вещь…
— Какая?
— Ну зачем Беате Николай? Он из малообеспеченной семьи, не имеет ни собственного бизнеса, ни больших денег. А, насколько я понимаю, она предпочитала иметь дело с людьми из другого социального слоя. Ну да ладно, оставим сей вопрос без ответа. В конце концов, и на старуху бывает проруха, может, она влюбилась. Хотя, честно говоря, плохо представляю себе влюбленную гадюку.
— Я тоже.
— Ладно! Значит, Соня ринулась к Беате, услышала, очевидно, едкое, насмешливое замечание, потеряла голову и схватилась за нож.
— Вы верите в такой поворот событий?
— Нет! — заорала Элеонора. — Нет и сто раз нет. Но если рассуждать логично, получается такой расклад! Ступай к себе и ложись спать.
Я быстро ушел из кабинета. Если Нора впала в гнев, ей лучше не попадаться под руку, и вообще, утро вечера мудреней, старая истина.
Дойдя до кухни, я заглянул туда и увидел Ленку, колдующую у мойки.
— Ты не спишь? — удивился я.
— Вот, свинину мариную, — пояснила домработница, — а вы, наверное, кушать хотите? Садитесь, садитесь, сейчас подогрею.
— А что хочешь предложить? — с опаской поинтересовался я.
— Эгг энд порридж,[6] — заявила гордо Лена.
Я владею английским языком на уровне «читаю со словарем», а выяснять, что скрывается под этим названием, не захотел, поэтому быстро ответил:
— Нет-нет, спасибо, я совсем не голоден. И потом, у меня аллергия на эгг энд порридж.
— Скажите, пожалуйста, вроде раньше не было, — покачала головой домработница.
Она хотела продолжить беседу, но я решительным шагом двинулся прочь. Ладно, соорудить себе бутерброды не удастся, впрочем, у меня есть пирожки, сейчас устрою пикник в спальне.
Но аппетитные утром пирожки сейчас выглядели отвратительно. В холодном виде они оказались несъедобными. Следовало пойти в кухню и засунуть их в микроволновку. Но там орудует Ленка, самозабвенно превращая кусок парной свинины в нечто несъедобное. Я оглядел комнату. Наверное, надо купить чайник и ростер, поставить на подоконник… Взгляд упал на батарею.
Я постелил на радиатор кусок бумаги и положил сверху пирожки. Из всякого безвыходного положения всегда найдется выход. Топят у нас отлично, «гармошка» — как раскаленная сковородка, минут через пятнадцать мой ужин подогреется, а пока полежу почитаю.
— Ваня, — раздался над головой голос, — Ваня, проснись!
Я сел и потряс головой.
— Что случилось?
В окно смотрела темнота. Вот дела, заснул одетым, не разобрав постели.
— У нас несчастье, — тихо сообщила Нора.
Меня смело с кровати.
— Какое?
— Только что звонил Максим, Соня умерла!
— Когда?
— Ночью.
— Отчего?
— Повесилась в камере, разорвала юбку, кофту, связала лоскуты и удавилась, оставив записку, в которой призналась в убийстве Беаты.
Я онемел. Нора тоже молчала, потом выдавила из себя:
— Извини, разбудила тебя, восьми еще нет, но я услышала известие и потеряла голову.
Сон покинул меня.
— Что же теперь делать?
Нора пожала плечами:
— Жить дальше. Нам придется заняться похоронами, скорей всего Николай палец о палец не ударит ради матери. Около десяти позвони Максиму и узнай, какие формальности надо соблюсти в этом случае. Кстати, я не знаю, как поступают, когда умирает человек, находящийся под следствием. Тело отдают родственникам?
— А кому же? — удивился я.
— Ну, могут похоронить за госсчет, — горестно вздохнула Нора, — просто кинут в общую могилу!
Чтобы отвлечь Элеонору от жутких размышлений, я мигом сказал:
— Не волнуйтесь, я все узнаю.
— Потом придешь в кабинет, — мертвым голосом продолжила Нора, — и займешься письмами. Ты их почти месяц не разбирал.
Естественно, нет, да и когда бы? Ведь целыми днями я носился по городу, добывая сведения о Беате, и Норе хорошо известно, где я был в рабочее время. Но спорить с хозяйкой не стал, она расстроена, поэтому и несправедлива. Не желая еще больше разозлить Нору, я кивнул:
— Хорошо.
Элеонора покатила к двери, но на пороге обернулась:
— Когда придет слесарь, если он, конечно, явится, пусть заглянет и в твою спальню. Запах проник и сюда.
Я повел носом, пока ничего не ощущая, но, повторяюсь, обоняние не самое развитое из моих чувств.
