- Ладно... как скажешь, - фельдшер покорно передала шприц с лидокаином начальнице и отошла чуть назад. Ирина Алексеевна нацепила на себя фонендоскоп и четким, отработанным движением вошла в плоть животного. Она смотрела в глаза коту, вводя смертельный препарат, потом слушала его сердце и свою собственную душу. Есть ли внутри еще что-то, что кричит или хотя бы шепчет, что она поступает неправильно? Как бы ей была охота услышать этот голос... но нет. Ни звука. Только тиканье механических часов у нее на руках и последние дыхательные рывки вытянувшегося в тонической судороге кота.
- Все, - сообщила она Кате с некой разочарованностью в голосе. Фельдшер кивнула, готовя коробку и пакет, а Ирина Алексеевна ушла на прием. "Все" - это значило что? Что животное отмучилось и перестало жить? Или что жалость и умение сопереживать из нее самой высосаны до последней капли?
"Иссякаешь, да? Пламя тухнет потихоньку?"
Нет, не тухнет. Оно уже потухло. Знала ли Ольга Владимировна, что только ее улыбка и безграничная, всепоглощающая любовь к питомцу не дает врачихе стать роботом-ветработником? Не знает. И не должна узнать.
Никогда.
Восемь лет
- Вот тут подтяни... вот-вот-вот... стоп! Стой, а то порвешь. Сейчас я тебе его сдвину чуть повыше, а ты прошивной лигатурой... сосуд задела! Сосуд!!! Задела!!! Блядь!!!
- Сука... зажим, где зажим! - Катя быстро нашарила рукой на столе анатомический изогнутый зажим и чудом поймала убегающую вглубь собачьего живота оторвавшуюся артерию. Щелк - кровь перестала течь. Ирина Алексеевна подняла на ассистентку испепеляющий взгляд.
- Молодец, блядь! И как я теперь должна, по-твоему, ее перевязать?!
- Прости, - Катя едва не расплакалась. - Я не специально...
- Когда у тебя рвется сосуд, надо не стоять и тупить, а быстро его перевязывать! Где я вот сейчас его найду? Вслепую вязать буду?
- Ир, я не знаю!..
- Плохо! Ты уже на автомате все это должна делать! Семь гребанных лет ты ассистируешь и мне, и Николаичу, и Карине на операциях, и до сих пор не умеешь быстро вязать сосуды? Это позор! Хочешь ты, чтобы тебя повысили, или не хочешь?
Посчитав, что отчитала фельдшера как следует, Ирина Алексеевна вернулась к опухоли яичника и замолчала. До самого конца не было произнесено ни слова, кроме стандартных "Зажим", "Скальпель", "Лигатуру" и прочих названий необходимых на данном этапе инструментов. Ну и в самом конце, когда культи матки и яичников были благополучно отпущены на свои положенные места, врач стянула перчатки и скомандовала помощнице: "Шей".
Не то чтобы Ирина Алексеевна была недовольна работой Кати, но в последние несколько месяцев она регулярно напоминала ей, что та могла бы стараться и побольше. Не все же пиометры резать, пора бы уже и что-то более сложное оперировать. Иначе какой тогда из нее будет врач? Карина умела делать все уже на третий год практики. Да, пришлось еще какое-то время ее таскать по теории, но это уже полбеды. В конце концов, она в любой момент приема могла позвонить Ирине Алексеевне или Николаичу, и оба бы помогли - без проблем.
Катя притихла на несколько часов после операции. Вообще-то ее начальница была отходчивым человеком и перестала сердиться еще тогда, когда собачку вернули хозяйке, но на всякий случай фельдшер была тише воды, ниже травы. Под вечер можно будет еще разговорить ее, а пока лучше помолчать да почитать литературу. Хотя бы для вида.
Ирина Алексеевна открыла журнал записей. Почти каждый час. Всегда бы так клиенты шли. На одной из строчек значилась знакомая фамилия; Макеева должна была подойти в три часа дня. Уже совсем скоро. А пока она не пришла, оставалось заниматься другими пациентами, у которых тоже порою были серьезные проблемы: у кого сердце, у кого отказали почки, и так далее. Но все же было какое-то нехорошее предчувствие: Ольга Владимировна никогда раньше не записывалась на прием. А теперь...
Впрочем, размышлять на тему, с чего вдруг она решила записаться, Ирине Алексеевне было некогда. Люди шли по журналу и без записи, повторные и первичные, так что она, заработавшись, забыла о Степушке. Вспомнила она только тогда, когда услышала без пяти три знакомый голос, разговаривающий с другим, мужским. Врач насторожилась: что-то определенно в этот раз было не так. И она стала уверена в этом на сто процентов, когда увидела саму Макееву: женщина вошла к ней на прием без улыбки.
Они встретились взглядами. Ольга Владимировна виновато опустила голову, поставила переноску на стол и села напротив врачихи, не говоря ни слова. Этого и не требовалось, Ирина Алексеевна поняла все и так. На входе в приемный кабинет сиротливо ютились ее старшая дочка и муж. Макеева как-то странно, медленно моргнула, и из ее глаз выкатились две слезинки.
- Только не вы, - прошептала ветеринар. - Кто угодно пускай теряет веру, но только не вы, Ольга Владимировна.
- Ирочка... у меня больше нет сил верить, - дрожащим голосом пробормотала она. - Я не могу больше смотреть, как он мучается. Ты сама на него глянь.
