Не скоро совершается суд над худыми делами.
От этого не страшатся сердца сынов человеческих
Делать зло
Экклесиаст, 8:II.
Было ровно шесть часов утра, шестого июня.
На всем побережье Свободной Черноморской экономической зоны царило солнечное утро. Спокойное прозрачное море мягко пошлепывало мелкими волнами о гальку. Однако над поселком Графское, как ни странно, все еще царили предрассветные сумерки. Ночная мгла, в нарушение всех мыслимых законов природы, клубилась над развалинами замка. Мрачного вида облако плотно закрывало район Графского от лучей утреннего солнца. В такое утро никому не охота просыпаться рано, поэтому ни на пляже, ни на спускающихся к нему улочках поселка никого не было видно. По этой причине никто не оказался свидетелем того, как из мутного и неподвижного, словно болото, моря медленно и спокойно выходил человек. Молодой парень в противоестественно сухом джинсовом костюме поднимался из воды так же свободно, как если бы он шел по городской улице. Длинная грива прямых платиновых волос не была отягощена ни единой каплей влаги. И в довершение происходящего в это утро в Графском разгрома нормальной человеческой логики, во рту парня, как ни в чем не бывало, дымилась сигарета «Прима».
Выбравшись на пляж, этот в высшей степени странный субъект переложил из левой руки в правую кейс, с которого так же не упало на гальку ни капли по причине его противоестественной сухости, огляделся с видом человека, попавшего на незнакомый перекресток, обогнул санаторий Государственного департамента безопасности и, никем не замеченный, удалился в сторону Черноморского шоссе.
Саша сидел в привычном одиночестве рядом со стойкой бара, за тем самым столиком, где когда-то, очень-очень давно, они впервые встретились с Яном. Было почти так же шумно и почти так же накурено, как тогда. Впрочем, так здесь было каждый вечер. К Саше привыкли и официанты, и постоянные посетители. Иногда лишь (разумеется, за глаза) высказывалось недоумение, что, мол, этот блестящий молодой человек каждый вечер делает в этом второразрядном баре?
Тем более, что многие знали его как соучредителя фирмы «Ретро-люкс», головной ресторан которой — «Элита» давно и прочно завоевал репутацию самого высоко престижного и дорого валютного заведения Города и Зоны. У Саши был там свой кабинет, где он появлялся исключительно по служебной необходимости, или когда нужно было принимать иностранных гостей и партнеров. Вечера он предпочитал проводить здесь, выделяясь из массы посетителей «среднего» сословия выбором баснословно дорогих вин, которые специально для него доставлялись их «Элиты», да фантастической красоты бриллиантом в тонкой оправе на безымянном пальце. Пожалуй, только официант Алеша догадывался, что этот перстень — память о Яне, и что Саша проводит свое свободной время в этом баре, предаваясь размышлениям и воспоминаниям о своем безвозвратно исчезнувшем друге. Эти догадки подтверждались тем, что Саша неизменно, в один и тот же день в году, вместо милых его сердцу белых и шампанских вин, заказывал ту самую марку коньяка, которую они вместе с Яном пили в день своего знакомства. Естественно, Алеша ни разу ни словом не обмолвился о своих умозаключениях: это было не в его правилах. Однако, каждый раз, когда наступало 27 июли, он, не дожидаясь заказа, приносил бутылку коньяка «Курвуазье» и лимон, нарезанный дольками. Не забывал и второй прибор. Саша оценил это молчаливое внимание к памяти своего друга и предложил Алеше место в «Элите», на что тот ответил вежливым, но решительным отказом. «Видите ли, маэстро (так называли Сашу все официанты, метрдотели и шеф-повары Города), в нашем деле самое главное — коллектив. Здесь у меня нормальные отношения, серьезные связи. А это в нашем деле — все. Благодарю вас.»
