Сапфира чуть изменила угол наклона крыльев, компенсируя перемену скорости и давления, благодаря которым скользила сейчас в тысячах футов над опаленной солнцем землей, и на секунду прикрыла глаза двойными веками. Она прямо-таки наслаждалась этим полетом в светлом воздушном просторе, под мягкими утренними лучами солнца. Представляя себе, как сверкает в этих лучах ее чешуя, как наслаждаются этим зрелищем те, кто видит ее, парящую в вышине, она даже тихонько запела от удовольствия, уверенная в том, что она — самое прекрасное существо во всей Алагейзии. Ну что может сравниться с ее дивной блестящей чешуей? У кого еще есть такой длинный, сужающийся к концу хвост и крылья столь прекрасной и совершенной формы? Такие чудные, блестящие, изогнутые когти и впечатляющие своими размерами белые клыки, которыми она запросто с одного раза перекусывает шею дикого быка? Разве Глаэдр — Золотая Чешуя, потерявший ногу во время того предательского сражения и гибели Всадников, выглядит лучше, чем она? Нет, конечно. А Торна или Шрюкна и вовсе нечего с нею сравнивать; оба этих дракона — рабы Гальбаторикса, и это состояние совершенно извратило их разум и душу, так что теперь у них и мозги набекрень. Дракон, который вынужден поступать исключительно по приказанию своего хозяина, это и не дракон вовсе. И потом, все эти драконы — самцы, а самец, даже если он и выглядит в высшей степени величественно, просто неспособен быть образцом красоты и изящества, как, например, она, Сапфира. Нет, она, несомненно, самое поразительное существо во всей Алагейзии; и это совершенно естественно.
От удовольствия Сапфира даже задрожала вся от основания черепа до кончика хвоста. Денек нынче выдался просто великолепный. Под жаркими солнечными лучами она чувствовала себя словно в гнезде из раскаленных угольев. Она была сыта, вокруг — чистое небо, и у нее не предвиделось никаких срочных дел. Ну разве что требовалось наблюдать за окрестностями, чтобы вражеская армия не вздумала снова пойти в атаку, но этим Сапфира и так занималась всегда в силу привычки.
Ее счастливое состояние омрачало только одно обстоятельство, но это было настолько значительное обстоятельство, что чем больше она о нем думала, тем сильнее мрачнела, и вскоре от ее былого блаженного состояния не осталось и следа. Сейчас Сапфире хотелось одного: чтобы Эрагон оказался здесь и смог разделить с нею все радости этого чудесного дня. Дракониха что-то горестно проворчала, и из пасти у нее вырвался небольшой язык пламени, точно пронзивший окружающий ее голубой простор, но она тут же перекрыла поток пламени, как бы заперев его внутри себя. Язык от этого немного жгло, но это было неважно. Важно было только то, когда же наконец Эрагон, ее друг, ее брат, отрада ее сердца, сумеет мысленно дотянуться до лагеря варденов и выйдет на связь с Насуадой? Когда он потребует, чтобы она, Сапфира, немедленно летела к нему в Тронжхайм? Она сама настояла на том, чтобы он послушался приказа Насуады и отправился в эти проклятые горы, до вершин которых никогда не взлететь даже ей, Сапфире, и теперь от него уже столько времени ни слуху ни духу, а в сердце у нее пустота и ледяной холод.
«Что-то не так в этом мире, какая-то тень бродит по нему, — думала Сапфира. — И это очень меня тревожит. И с Эрагоном явно что-то не так. Я чувствую: он в опасности! Или ему недавно грозила опасность, а я ничем, ничем не могу ему помочь!»
В конце концов, она же не дикий дракон! С тех пор как она вылупилась из яйца, вся ее жизнь была тесно переплетена с жизнью Эрагона; без него чувствовала себя неполноценной; ей казалось, что от нее осталась лишь половина. Если Эрагон погиб, потому что ее не было рядом с ним, потому что она не смогла защитить его, то и ей уже незачем жить, разве что для того, чтобы отомстить за него. Сапфира твердо знала: если это действительно произошло, она порвет его убийц на мелкие кусочки, а потом полетит в черный город этого предателя Гальбаторикса, похитителя драконьих яиц, столько десятилетий державшего ее в плену, и непременно постарается его уничтожить, даже если это будет означать неминуемую смерть для нее самой.
Сапфира снова что-то гневно прорычала и щелкнула челюстями, пытаясь прихватить какого-то воробьишку, который легкомысленно пролетел совсем рядом с ее пастью. Однако она промахнулась, и воробей, целый и невредимый, стремительно бросился удирать от нее. Эта неудача лишь усугубила ее дурное настроение. Она секунду раздумывала, не пуститься ли в погоню за этой жалкой пташкой, но потом решила, что не стоит возиться. Подумаешь, какой-то комочек костей и перьев! Даже в качестве закуски не годится.
