Нельзя сказать, чтобы наскок Пальмерстона на Элладу не вызвал возражений в Англии. Протесты раздались даже в палате лордов, где тори традиционно обладали большинством. Многих пэров коробило, что высокая палата должна пересчитывать пропавшие ложки и тарелки мелкого ростовщика. 6 июня лорд Стэнли внес резолюцию, осуждавшую кабинет. Оратор заявил, что испытал чувство «сожаления и стыда», знакомясь с обстоятельствами защиты интересов Пачифико. Грубое вмешательство во внутренние дела Греции «поставило под угрозу продолжение дружественных отношений с другими державами». Лорд Кардиган выразил озабоченность по поводу того, что Пальмерстон, похоже, рассорился со всем континентом. Резолюция осуждения была принята верхней палатой. Пальмерстон в письме к брату расценил ее как «глупую и раздражительную» и возложил надежду на реванш в нижней палате.
Здесь сложилась иная ситуация. Тон задавал хищный, напористый торгово-промышленный капитал, не склонный считаться с малыми мира сего. Только слывший миролюбивым В. Ю. Гладстон рискнул осудить министра: «Создается впечатление, что благородный лорд преисполнен непреодолимой тяги к ссорам». В остальном же под сводами Вестминстера разыгралась настоящая греко- а заодно и русофобская вакханалия. Радикал Ребек утверждал, будто Греция — вассал России, которая спит и видит, как бы утвердиться в Константинополе. Б. Осборн именовал Грецию «поддельной монархией», «русской марионеткой в Леванте» и выразил сожаление по поводу ее образования, расценивая это как «нарушение связывающих нас с Турцией обязательств».
Сам «герой дня» начал свою речь вечером 25 июня и говорил до рассвета. В первой ее части он изобразил Элладу в качестве очага смут и потрясений на юге Европы и дал свою интерпретацию всех 6 спорных вопросов, взвалив всю вину на Афины. Себя он представил как современную разновидность библейского агнца — столько кротости и терпения ему пришлось проявить, имея дело с балканскими забияками. Вторая часть речи была посвящена восхвалению Великобритании как средоточия мира, спокойствия и благосостояния: «В то время как политическое землетрясение сотрясает Европу из конца в конец, в то время как мы видим поколебленные, пошатнувшиеся и низринутые троны, поверженные и уничтоженные институты, когда почти во всех странах Европы гражданская война залила кровью земли от Атлантики до Черного моря, от Балтики до Средиземноморья, эта страна представляет зрелище, делающее честь народу Англии и вызывающее восхищение человечества». Третью и заключительную часть своей речи Пальмерстон посвятил правам человека и, прежде всего, подданного короны, на защите которых кабинет неизменно стоит: как некогда римлянину достаточно было провозгласить: «Я — римский гражданин», чтобы избежать каких-либо посягательств, так и ныне британский подданный может с твердостью и уверенностью «полагаться на бдительное око и крепкую руку Англии, которая предохранит его от несправедливости и оскорблений».
Для беспристрастного наблюдателя высокопарная речь Пальмерстона звучала кощунственно. В историю Англии это время вошло под названием «голодные сороковые». Прозябал в нищете рабочий класс «мастерской мира». Пятилетние мальчики пробирались ползком по вентиляционным штрекам шахт, чтобы добыть кусок хлеба семье. Ирландию в 1845–1848 гг. поразила болезнь картофеля, и начался ее путь на Голгофу страданий. За четверть века миллион подданных ее величества умерло от голода. Еще три миллиона жителей Изумрудного острова покинули родину. При всем этом «бдительное око» Англии дремало; все это в уме Пальмерстона к правам человека отношения не имело.
Иначе восприняла филиппику министра палата общин. Его политика была одобрена громадным большинством голосов. Друзья и даже политические оппоненты слали ему поздравления. Почитатели вскладчину приобрели портрет «героя» кисти Патриджа и преподнесли его Эмили. После «триумфа» Пальмерстон подобрел: убытки Пачифико были пересмотрены и определены в 150 фунтов стерлингов (т. е. уменьшены в 200 раз). «И ради этого лорд Пальмерстон мобилизовал против Греции флот, равный тому, которым Нельсон командовал в сражении у Нила!» — восклицает французский историк.
Конечно же, не ради Пачифико, а с целью прочного утверждения на Балканском полуострове.
И все же победа была достигнута, по мнению многих влиятельных лиц, слишком дорогой ценой. По словам Гладстона, Пальмерстон настроил против себя «всю цивилизованную Европу». На традиционном банкете у лорда-мэра Лондона отсутствовали представители России, Франции и Баварии. Виктория писала своему наставнику, бельгийскому королю Леопольду: «Благодаря Пальмерстону мы ухитрились поссориться, порознь и удачно, с каждой из держав».
