Возмущение в России в связи с вестями о зверских расправах над восставшими греками росло, требования активного вмешательства во имя их спасения звучали все громче, а вместе с ними росла и тревога в Британии, как бы традиционные настроения в душе царя не возобладали над верностью догмам легитимизма. В пространной депеше послу в Петербурге от 17 июля 1821 г. Роберт Каслри писал (явно для передачи Александру I): греческое восстание «составляет разновидность того… духа мятежа, который систематически проявляет себя в Европе и приводит к взрыву там, где по какой-либо причине рука правительства ослабела. Его симптомы наиболее разрушительны в Турции, ибо в этой несчастной стране налицо все те страсти и предрассудки, и в первую очередь религиозная вражда, которые придают общественным потрясениям гнусный и огорчительный оттенок».
Дело греков всколыхнуло лучшие умы и сердца на Британском острове. В парламенте правительству пришлось выслушать много неприятного. Все, что предпринимал кабинет, говорил в июле 1822 г. в Палате общин Хатчинсон, «делалось исключительно во имя того, чтобы создать для Турции лучшие условия истребления ее греческих подданных, линия поведения правительства навлечет на него презрение и проклятие потомков». Не менее резко выражались и другие.
Кабинет не обращал внимания на подобные булавочные уколы. Отвечая критикам, Каслри заявил, что было бы безумием браться «за оружие ради установления более эффективного и беспристрастного отправления правосудия в турецких владениях». На деле же Лондон не прибегал даже к бескровному дипломатическому вмешательству в пользу греков. В завязавшейся на Балканах борьбе не на жизнь, а на смерть, все симпатии английского посла в Стамбуле лорда Перси Стрэнгфорда принадлежали Порте. В сентябре 1821 г. он вместе со своими западными коллегами обратился к руководителям повстанцев с напоминанием, что Евангелие требует повиноваться власть предержащим и с осуждением «бунта» против законного государя, в данном случае — султана. Дипломаты как бы «забыли» о повешенных и замученных иереях православной церкви.
Царские сановники сбились с ног, пытаясь сколотить хоть какое-то подобие коллективного демарша в защиту греков, но повсюду наталкивались на отказ. Каслри дал понять, что «британский кабинет хотел бы видеть Оттоманскую Порту одержавшей верх», и таким «простейшим способом устранить осложнения, возникшие на Востоке». Разрыв дипломатических отношений с Турцией, на который царь пошел летом 1821 г., не произвел ни малейшего впечатления в западных столицах. После отъезда Строганова из Стамбула лорд Стрэнгфорд беспрепятственно занял первое место в дипломатическом корпусе османской столицы.
В марте 1823 г. на собрании в лондонской таверне «Корона и якорь» был образован Греческий комитет. В него вошли видные представители либеральной знати (герцоги Глостер, Бедфорд, лорды Дж. Рассел, Гамильтон) и самые знаменитые тогдашние британцы — Джордж Гордон Байрон, Джереми Бентам, Дэвид Рикардо. Комитет выразил свое восхищение «величественным зрелищем нации (греческой. — Авт.), пробуждающейся к свету и свободе» и посетовал на то, что проявляющиеся к ней в Англии сочувствие и симпатии «принесли столь мало активных и благодетельных результатов».
Сталкиваясь на страницах нашей брошюры с проблемой — британская общественность и Балканы, — мы не раз будем вынуждены констатировать: много сочувствия и мало результатов. Энергия слов не воплощалась в энергию действий. Отсутствовали те многочисленные факторы, которые придавали в России силу и действенность движению солидарности с народами Балканского полуострова: сознание этнического родства, языковой близости, религиозной общности, многовековые исторические связи, использование греков, сербов, болгар на государственной службе, их роль в торговле, значительное югославянское и греческое население в нашей стране. Естественное и справедливое возмущение британской общественности формами и методами османского правления растворялось в речах и резолюциях. По отношению к греческому восстанию оно нашло выражение в сборе денежных средств и отъезде некоторых лиц, делавших это на свой страх и риск, на поля сражений в Элладу. Джордж Гордон Байрон, властитель умов и сердец молодежи, встретил смерть в осажденной турками греческой твердыне Мисолунги. Кроме него в Греции сражалось еще 80 выходцев с Британских островов.
Не все они были бескорыстными радетелями свободы. Здесь оказались подданные его величества, прибывшие отнюдь не по альтруистическим соображениям: генерал Р. Черч и адмирал Кохрейн. Первый в 1827 г. был назначен генералиссимусом всех вооруженных сил Эллады, второй встал во главе флота повстанцев. В Петербурге с растерянностью и беспокойством наблюдали, как крепли на полуострове позиции соперников, Англии и Франции, пока российская дипломатия занималась поисками химерических комбинаций с целью коллективного вмешательства в греко-турецкую войну.
