– Так вот, Уолли с Джоном нашли контейнер с надписью «плутоний», который мы и увезли. Мудрое начальство отправило его под охраной на склад в ядерном комплексе в Ханфорде, штат Айдахо, где уже хранились тысячи таких контейнеров.
– Ну?
– Вот и «ну»… В семьдесят девятом, через четыре года после всех событий, кому-то наконец пришло в голову заглянуть под крышку.
Он помолчал, а Сидни не торопила его. Ночной воздух был напоен ароматом хвои.
– Там оказался никакой не плутоний, – наконец сказал Дарвин. – Мы попали в эту переделку из-за восьмидесяти грамм полония.
– А в чем разница? – не поняла Сид.
– Плутоний используется для создания атомных и водородных бомб. А полоний не годится для этого.
– Как же они… Уолли, Джон и прочие… Как они могли так ошибиться?
– Уолли с Джоном ни при чем, – ответил Дар. – Кто-то из техников этого реактора прилепил на контейнер не ту этикетку.
– А что случилось с плутонием?
– В той самой «Три-Сити геральд» от 19 января 1997 года появилась еще одна статья, – ответил он. – Глава Социалистической Республики Вьетнам сообщил, что, я цитирую, «оставленный американцами плутоний используется по назначению в Центре ядерных исследований в Далате».
Дарвин улыбнулся, но Сидни продолжала мрачно молчать. Наконец она спросила:
– Значит, реактор не остановился, он продолжал работать?
– Русские специалисты помогли Северному Вьетнаму запустить реактор через месяц после окончания войны.
Дар Минор, безжалостный снайпер морской пехоты, провел остаток пятницы и всю субботу за шитьем и разглядыванием журналов «Аркитекчерал дайджест».
Несколько лет назад Лоуренс, копаясь в его книжных полках, наткнулся на стопки старых журналов по дизайну помещений и удивился:
– А это кто сюда притащил?
Дар сделал ошибку, когда попытался объяснить, для чего ему понадобилось хранить дома эти журналы; что мир без людей, который смотрит со страниц, такой статичный, такой совершенный, такой… правильный… Здесь поэзия навеки застывшего совершенства сочетается с прозой жизни, когда какая-нибудь пара, гомосексуальная или обычная, поселяется в безвременной, безмятежной и упорядоченной вселенной. Ничто, кажется, не нарушает вечной гармонии их жилища: все подушки аккуратно взбиты, все предметы обстановки всегда на своем месте. А на самом деле очередной номер «Аркитекчерал дайджест» выходит в свет всего за три месяца до того, как продюсер и кинозвезда, идеальный дом которых красуется на всех иллюстрациях, объявляют о разводе. Дарвина забавляла ирония ситуации – разница между совершенным дизайном великолепных интерьеров и хаосом настоящей жизни. К тому же эти журналы – подходящее чтиво перед сном или в ванной.
– Ты псих, – сделал вывод Лоуренс.
Дарвин листал журналы двухлетней давности в поисках одной статьи.
Особняк Далласа Трейса, который стоил шесть миллионов, вознесся на месте старых домов у перекрестка Малхолланд-драйв и Вэлли-Сайд. Прежние дома, как узнал Дар, хотя в журнале об этом не было и строчки, были сравнительно скромными коттеджами (каждый – около миллиона долларов) в стиле 60-х годов. Адвокат Трейс выкупил три из них, снес постройки бульдозером и нанял одного из знаменитых архитекторов-эмигрантов, который выстроил ему шикарное постмодернистское… нечто из бетона, ржавого железа и стекла. Особняк стоял на вершине холма и возвышался над всеми окрестными домами и строениями.
Дарвин дважды перечитал статью, внимательно изучил три страницы с фотографиями и запомнил, какое окно смотрит из какой комнаты. К статье прилагался небольшой снимок тонко усмехающегося советника Трейса, который сидел в своем неудобном с виду барселонском кресле.
«Юридическая звезда мировой величины» – гласила подпись. Его невеста Иможена, двадцатитрехлетняя «мисс Бразилия» с пышным бюстом (занявшая в том году второе место на конкурсе «Мисс Вселенная»), пристроилась рядом с супругом на еще более неудобном с виду железном подлокотнике.
Даллас Трейс заставил ее официально сменить имя на Дестини[25], поскольку судьба ее была такая – выйти замуж за знаменитого адвоката.
У Дара этот дом вызывал неприязнь и даже отвращение. Его тошнило от всех этих постмодернистских приемов: ведущих в никуда стен, узких кинжальных карнизов, претенциозных потолков высотой в сорок футов, промышленных материалов, утыканных болтами, крюками и гайками, проржавевших металлических «кулис», которые не поднимались и были ни к чему не пригодны, и узких ручейков-бассейнов, которые легко можно было перешагнуть.
Зато Дарвина порадовали строчки о замысле архитектора, который решил «…отказаться от таких мещанских предметов благоустройства, как шторы и ставни, чтобы высокие прекрасные окна, выходящие на простор лощины и сходящиеся во многих местах под острыми углами, помогали стирать грань между “снаружи” и “внутри” и впускали великолепные пейзажи в каждую светлую и просторную комнату».
