Перед началом Великого Бурана Мики бродил по большой гари у хребта Джексона, и при первых признаках надвигающейся пурги инстинкт заставил его поспешно вернуться в густой лес. В самой чаще он ползком забрался в глубину хаотического нагромождения упавших стволов и сломанных вершин и пролежал там не двигаясь все три страшных дня. Пока бушевала пурга, его томила тоска: ему хотелось вернуться в пещеру, где спал Неева, и снова прижаться к тёплому боку товарища, пусть он и был недвижим, точно мёртвый. Необычная дружба, так крепко связавшая их за время долгих совместных летних странствований, радости и невзгоды долгих месяцев, когда они сражались и пировали бок о бок, как братья, – всё это с необыкновенной ясностью жило в его памяти, точно произошло только вчера.
Мики лежал под нагромождением бурелома, который всё больше заносило снегом, и видел сны. Ему снился Чэллонер, его хозяин, и то время, когда он ещё был весёлым, беззаботным щенком; ему снился тот день, когда Чэллонер принёс на их стоянку Нееву, осиротевшего медвежонка, и всё, что произошло с ними потом; он вновь переживал во сне разлуку с хозяином, удивительные и опасные приключения, выпавшие на их долю в лесах, и, наконец, потерю Неевы, который лёг в песок на полу пещеры и не захотел больше вставать. Этого Мики никак не мог понять. И, проснувшись, Мики под завывание бурана продолжал раздумывать о том, почему Неева не пошёл с ним на охоту, а свернулся в шар и заснул странным непробудным сном. Всё время, пока тянулись эти нескончаемые три дня и три ночи, Мики томился от одиночества больше, чем от голода, но и голод был мучителен: когда на утро четвёртого дня он выбрался из своего убежища, от него остались только кожа да кости, а глаза застилала красная пелена. Мики сразу же посмотрел на юго-восток и заскулил.
В этот день ему пришлось пробежать по снежному насту двадцать миль, но он всё-таки добрался до холма, у вершины которого была берлога Неевы. В этот день солнце в очистившемся небе сияло ослепительным огнём. Его лучи отражались от искрящегося снега, и из-за этого режущего блеска красная пелена перед глазами Мики ещё больше сгущалась. Но когда он наконец добрался до цели, небо уже потемнело и только на западе горело холодным багрянцем. Над лесом сгущались ранние зимние сумерки, однако света было ещё достаточно, чтобы разглядеть холмистую гряду с пещерой Неевы, – но пещера исчезла. Буран нагромоздил по склонам холма чудовищные сугробы, и они скрыли все приметные скалы и кусты. Вход в пещеру был погребён под десятифутовым слоем снега.
Замёрзший, голодный, совсем исхудавший за эти трое суток, лишившийся последней надежды на возвращение к другу, Мики поплёлся обратно. У него больше не было ничего, кроме нагромождения упавших стволов, под которыми он прятался от бурана; и в нём самом теперь ничего не осталось от весёлого товарища и названого брата медвежонка Неевы. Стёртые лапы кровоточили, но Мики упорно шёл вперёд. Зажглись звёзды, и белый мир наполнился призрачным мерцанием. Всё было сковано лютым холодом. Деревья начали потрескивать. По всему лесу словно раздавались пистолетные выстрелы – это мороз разрывал сердцевину деревьев. Было тридцать пять градусов ниже нуля, и становилось всё холоднее. Мики с трудом заставлял себя идти к своему логовищу под буреломом. Никогда ещё его силы и воля не подвергались такому жестокому испытанию. Взрослая собака на его месте прямо упала бы в снег или попробовала бы отыскать какое-нибудь временное убежище, чтобы передохнуть. Но Мики был истинным сыном Хелея, своего великана отца, и остановить его на избранном пути могла только смерть.
Но тут случилось нечто совершенно неожиданное. Мики уже прошёл тридцать пять миль, считая двадцать миль до холма и пятнадцать обратно, как вдруг наст под его лапами проломился, и он с головой ушёл в рыхлый снег. Когда Мики немного опомнился и снова встал на полуотмороженные лапы, он увидел, что очутился в каком-то очень странном месте, – это был шалашик из еловых веток, и в нём сильно пахло мясом! Мики тотчас обнаружил это мясо почти под самым своим носом – надетый на колышек кусок, отрезанный от замёрзшей туши карибу. Мики не стал задаваться вопросом, откуда взялось здесь это мясо, и тут же его проглотил. Объяснить ему, где он очутился, мог бы только Жак Лебо, траппер, живший милях в десяти к востоку от этого места. Мики ел приманку, которую Лебо оставил у капкана, соорудив над ним особый шалашик. Индейцы такой шалашик называют «кекек».
