Он посмотрел на дверь хижины. Она тоже была приотворена, но он не заметил внутри никакого движения. Однако обоняние заверило его, что в хижине живут. К тому же из трубы валил дым. Мики, понурившись, побрёл через вырубку. Всем своим видом он выражал смиренную мольбу о прощении. Он словно просил Нанетту не прогонять его, даже если он в чём-нибудь провинился перед ней.
Мики приблизился к двери и заглянул внутрь. Комната была пуста. Нанетты в ней не было. Но тут его уши стали торчком, а тело напряглось – он услышал весёлое воркование. Оно доносилось из колыбели. Мики судорожно вздохнул, негромко взвизгнул, постукивая когтями, прошёл по половицам и заглянул в колыбель. Там лежала малышка. Мики тихонько лизнул маленькую ручонку горячим языком – всего один раз, а потом опять глубоко вздохнул и растянулся на полу.
Затем Мики услышал шаги. В хижину вошла Нанетта с одеялами в руках. Она отнесла их в чуланчик, вернулась в комнату и только тут увидела Мики. Она вздрогнула и остановилась как вкопанная. Но через секунду, негромко вскрикнув, она уже кинулась к нему, и он снова почувствовал её руки на своей шее. Тогда он заскулил, как щенок, и сунул морду ей под мышку, а Нанетта смеялась сквозь слёзы, а малышка в колыбели радостно попискивала и высоко задирала ножки, обутые в крохотные мокасины.
«Ао-у тап-ва-мукун» («Когда уходит злая беда, приходит счастье») – гласит поговорка индейцев кри. А для Нанетты смерть её мужа стала избавлением от самой злой беды. Теперь, когда ей уже не приходилось ежеминутно опасаться тяжёлых кулаков и дубинки, она вся словно расцвела. Загнанное, боязливое выражение исчезло из её тёмных глаз. Теперь они сияли и лучились. К ней вернулась её юность, освобождённая от невыносимого гнёта. Нанетта была счастлива. Она радовалась тому, что с ней её дочка, она радовалась свободе, радовалась солнцу и звёздам и с надеждой смотрела в будущее.
Вечером, когда она перед сном распустила волосы, Мики тихонько подошёл к ней. Ему нравилось тыкаться носом в эти мягкие пушистые кудри, нравилось класть голову ей на колени и прятаться за их блестящим пологом. А Нанетта крепко обняла его, как обнимала дочку. Ведь это Мики невольно послужил причиной того, что она снова обрела жизнь, надежду, радость. Гибель Лебо была справедливым воздаянием, и повинен в ней был только он сам.
А на следующий вечер, когда Нанетта причёсывалась перед сном, в хижину вошёл Чэллонер, и, когда он увидел её сияющие глаза и волну шелковистых кудрей, у него словно земля ушла из-под ног и он понял, что вся его прошлая жизнь была только прологом к этой.
После того как в хижине Нанетты Лебо появился Чэллонер, счастье Мики стало уже совсем безоблачным. Он, разумеется, не анализировал, почему ему так хорошо, и ничего не опасался в будущем. Мики жил только настоящим, а в этом настоящем три существа, которых он любил сильнее всего на свете, были вместе, были рядом с ним, а больше ему ничего не требовалось. И тем не менее где-то в глубинах его памяти, надёжно хранившей все важнейшие события, которые ему довелось пережить, таился образ Неевы, чёрного медвежонка. Мики не забыл Нееву, своего друга, своего брата, дравшегося бок о бок с ним, когда они встречали опасных врагов. И время от времени ему вспоминалась холодная, занесённая снегом пещера у вершины каменистого холма, пещера, в которой Неева погрузился в таинственный беспробудный сон, почти неотличимый от смерти. Но жил Мики настоящей минутой. Дни шли за днями, а Чэллонер всё ещё не покидал вырубки, да и Нанетта не уехала в Форт О’Год с помощником Макдоннелла. Индеец вернулся один и передал фактору письмо от Чэллонера, в котором сообщалось, что девочка кашляет и Нанетта боится пускаться в дальний путь, пока стоят такие морозы. Кроме того, он просил прислать ей некоторые припасы.
Хотя в первых числах января действительно ударили лютые морозы, Чэллонер по-прежнему жил в палатке на опушке, шагах в ста от хижины, и Мики то навещал своего первого хозяина, то отправлялся в гости к Нанетте. Это были самые счастливые дни в его жизни. Ну а Чэллонер…
Мики видел всё, что происходило, но понять смысл происходящего он был не способен. Прошла неделя, затем вторая, и в глазах Нанетты появилось особое сияние, которого Мики никогда прежде в них не замечал. Изменился и её голос – он стал каким-то особенно задушевным и милым.
