Взрывчатку — подарок Федосьева — Роман хранил у себя в каюте под койкой. Поколебавшись, он решил, что пяти прямоугольных брикетов будет достаточно. Он заложил брикеты под дизель, чтобы взрыв отразился от двигателя и пробил днище у судна. Длины бикфордова шнура хватит минуты на две. Роман помедлил, тщательно вспоминая, всё ли сделал, и поджёг шнур.
Он выскочил на палубу, осторожно перебрался в лодку, куда уже скинул узел с одеждой, и мощно погрёб к берегу. Лодка скользила по глади, в которой смутно мерцали звёзды. В оголённых кронах леса на дальнем берегу запутался сверкающий Орион. «Кологрив» стоял покорно и неподвижно, как лошадь у коновязи. Роман ждал. Ничего не менялось. Роман ждал. Ничего не менялось. И наконец в утробе «Кологрива» глухо бабахнуло.
Не было столба пламени и разлетающихся обломков, ничего ниоткуда не полыхнуло, только вода во все стороны вдруг покрылась мелкой судорожной рябью. «Кологрив» вздрогнул. Роман смотрел, запоминая все подробности. «Кологрив» неторопливо тонул на ровном киле — будто декорация уезжала под сцену. И Роману почудилось, что его корабль смертельно оскорблён: умирая, он словно бы не пожелал даже оглянуться на своего капитана.
После допросов их заперли в трюмной каюте с одним лежаком на троих. Волька Вишневский уступил место Алёшке — всё равно сам он туда не влезал: коротко для его роста. У Вольки от контузии раскалывалась голова, и он сел на пол в углу. Алёшка гулко кашлял, простудившись на мостике «Вани»; Мамедов уложил его, накрыл своей кожаной курткой и притулился в ногах. Иллюминатор, маленький, как донышко бутылки, ночью почти не давал света.
— Я этим гадам ничего не сказал, — глухо сообщил Волька. — Будут пытать — стерплю, и расстрела не боюсь. Я на Свислочи в разведку с пластунами ползал, в штыковых был, у меня Георгиевский крест!..
Мамедов не ответил. Этот не по годам рослый парень и вправду был отважным солдатом, но у Мамедова вызывал только пренебрежение. Глюпый. Белым и так известно о красной флотилии всё, что им надо. И они давно бы расстреляли пленников, если бы хотели. Хамзата Хадиевича угнетало другое. Адмирал Старк не пожелал вникать в дела промысла — а с таким равнодушием «Бранобель» никогда не сталкивался. И ещё вот Альоша сильно простыл…
Хамзату Хадиевичу случалось терпеть поражение. В неудаче он себя не терял. И сейчас он упрямо и спокойно ждал, что будет дальше. Если Горецкий добьётся своего, ему, Хамзату Мамедову, придётся действовать уже в совсем новых обстоятельствах. Не в первый раз. Но главное — вылечить Альошу.
На рассвете машина задышала глубже, забрякали швартовы, за стенкой заплескалось, и буксир отвалил от пристани. Алёшка спал. Хамзат Хадиевич время от времени трогал его лоб — горячий. Нужен доктор.
Днём, когда буксир зачем-то остановился на реке, — похоже, стягивал кого-то с мели, Мамедов принялся стучать кулаком в дверь.
— Фэлшера позовы! — крикнул он через дверь охраннику.
— Заткнись там! — ответил охранник. — У нас нет, в Сарапуле попросишь!
Мамедов понял, что их везут в Сарапул.
— Нычего, дорогой, дотянэм, — ласково успокоил Мамедов Алёшку.
— Дядя Хамзат, да я сто раз болел… — Алёшка улыбнулся сухими губами.
— Сарапул — это нормально! — оживился и Волька. — Когда нас поведут куда-нибудь, давай, Хамса, на караул нападём!
— Посмотрым, как Альоша, — проворчал Мамедов.
В Сарапул пароход прибыл в сумерках, но пленники сидели в каюте до полночи — видимо, речники договаривались с тюремщиками. Наконец в каюту ввалились солдаты-конвойные. Мамедову, Алёшке и Вольке связали руки.
— У малчика жар, — сказал Мамедов солдату. — Лэхче с ным, родной.
От пристани «Кавказа и Меркурия» пленников повели в гору. Мамедов помнил Сарапул и узнал площадь с высокой Покровской церковью и низкой Петропавловской. По Больше-Покровской улице конвой погнал арестованных мимо телеграфной конторы к тюремному замку — унылому трёхэтажному зданию с белёными стенами и узкими окнами в решётчатых «намордниках». Бежать на этом коротком пути Волька Вишневский так и не рискнул.
Просторная сводчатая камера была заполнена спящими людьми. Везде храпели. Воняло немытыми телами и табаком. Тлела лампадка перед иконой. По беспорядку Мамедов понял, что в камере — обычные люди, а не уголовники. Он бесцеремонно растолкал человека на нижних нарах рядом с окном.
— Лубэзный, пусты к воздуху, — попросил он. — Плохо малчику…
Всю ночь Хамзат Хадиевич просидел на грязном полу, прислушиваясь к хриплому дыханию Алёши. В тёмной тюремной камере он думал не о свободе и не о Нобелях. Он думал о том, как вылечить Алёшу. Конечно, он тревожился, но всё равно ему было необыкновенно хорошо. Он знал, за что бороться. Он вспоминал, как в далёкой юности однажды лежал с винтовкой в глинобитных развалинах мечети и отстреливался от озлобленных аробщиков, примеряясь прикрыть собой, если потребуется, молодого русского инженера с бородкой и в круглых очках. Инженером был Шухов. И он тоже кашлял, как Альоша.
