Аврала не объявляли, но флотилия не спала. В дождливой тьме тревожно горели маленькие иллюминаторы миноносцев, амбразуры бронепароходов и окна пассажирских судов, даже на барже-плавбатарее запалили костёр в бочке. Балтийцы взломали ворота в пустом пакгаузе и собрались на митинг. Сквозь ворота пакгауз был освещён изнутри прожектором с миноносца «Прочный».
— Что ж такое, братва?! — кричал какой-то матрос. — Я с Грицаем пять лет на «Цесаревиче» служил, а его стрельнули как собаку!..
Балтийцы отвечали возмущённым матерным рёвом. Их всех потрясло убийство Грицая — быстрое и внезапное, как удар ножом в спину.
Раскольников стоял перед толпой и молчал. Сейчас он не улыбался. Он прекрасно понимал, что Грицай получил по заслугам, и был удовлетворён, что комдив Азин избавил флотилию от мерзавца и смутьяна, однако злить братву не следовало. Здесь, на митинге, на стороне командира были только капитаны миноносцев — молодые мичманы Толокнов, Георгиади и Альбокринов.
— Отомстим за Грицая!.. — орали военморы. — У нас пушки!.. Расхерачим пехоте ихний Штаб!.. На балтийских матросов залупой не ходят!..
В воротах пакгауза нестерпимо сверкал пламень прожектора; длинные тени людей, перекрещиваясь, метались по дощатым стенам. Раскольников поднял руку, призывая выслушать его:
— Не зарывайтесь, товарищи краснофлотцы! В городе — целая дивизия!
— Да хоть армия! — орали ему. — Даёшь диктатуру Балтфлота!
Это был очень опасный лозунг. Раскольников это понял.
В начале весны, когда немцы подступили к Финляндии, Балтийский флот, опасаясь плена, рванулся из Гельсингфорса в Кронштадт. Переходом армады командовал капитан Щастный. Обмётанные инеем русские корабли — крейсера и линкоры, сторожевики и эсминцы — ломились сквозь торосы и ледовые поля. Флот был спасён. Щастный стал героем Балтики. Но его авторитет уязвлял самолюбие Троцкого. Чекисты арестовали Щастного на завтраке в квартире Фёдора Фёдоровича и Ляли. Суд был недолгим. Потом — расстрел. В ответ взбунтовался минный экипаж. Моряки требовали, чтобы флотом командовали флотские офицеры, а не комиссары: это называлось «диктатурой Балтфлота». В казармы экипажа явились Раскольников и Луначарский, но успокоить военморов им не удалось. И тогда мятежников выкосили из пулемётов.
— Долой Раскольникова! — раздалось в пакгаузе. — Он комиссар, а не моряк! Он Грицая пехоте сдал! Ему братва по херу!..
— Долой его! — поддержали другие голоса. — Долой мичмана-поповича!
Фёдор Фёдорович действительно был внебрачным сыном протодьякона, однако скрывал это, взяв фамилию матери, вовсе не изза классовой чуждости священников. Десять лет назад в Петербурге прогремел большой скандал: отца обвинили в совращении прислуги, и он покончил самоубийством. Так что братва не должна была копаться в происхождении командира. Крики матросов едва не вывели Фёдора Фёдоровича из равновесия, но он сдержался и не дрогнул лицом. Опасность сейчас заключалась не в клейме «поповича».
Обозлённой братве требовалось что-то сделать в отместку за Грицая. А что? Можно было обстрелять штаб Железной дивизии — но это мятеж, и за ним последует жестокая кара. А можно было скинуть командира: это и проще, и безопаснее. Однако бесчинство братвы для Фёдора Фёдоровича означало бы конец карьеры. После смуты во флотилии Троцкий и Реввоенсовет не доверят ему никакой высокой должности, забыв о всех прежних заслугах.
Мичман Альбокринов, капитан миноносца «Ретивый», негромко спросил у двух других мичманов:
— Ваня, Коля, оружие с собой?
— Я выведу Фёдора, — сказал Толокнов.
— Отступим на «Межень», — прошептал Георгиади. — Она под парами.
Но по матросскому гвалту вдруг плетью стегнул яркий голос Ляли:
— Это Фёдор-то Балтику предал?!
Ляля вдруг оказалась впереди, одна — перед толпой военморов. Впитывая злую энергию толпы, Ляля словно заряжалась яростным вдохновением.
— Волька, иди сюда! — она властно указала рядом с собой. — Рассказывай!
Волька Вишневский, широко улыбаясь, выбрался к Ляле и повернулся.
— Вишневский, ты живой?! — изумились в толпе. — Ну, даёшь, бродяга!.. Может, и Коля Маркин жив?..
— Коля смертью храбрых у меня на глазах погиб. — Волька крепко помотал башкой, вспоминая. — На пароходе нас трое осталось, я — контуженный, ещё Хамса и Лёшка Якутов. Белые нас сняли и в Сарапул увезли как пленных.
— И к чему ты клонишь? Короче дуди!
— А короче, братва, дело в том, что в Сарапуле всех пленных согнали в баржу. Это с полтыщи человек наших товарищей! — Волька потряс над головой кулаком. — Я сбежал, а баржу ижевцы увели в Гольяны. Говорят, затопят её там вместе с арестантами! И без нас лежать им на дне в мокрой могиле!
Ужас такой смерти был знаком любому моряку хотя бы в воображении.
— Вот с-суки ижевцы!.. — охнули в толпе.
Ляля снова перехватила инициативу.
— Ты чего делал сегодня вечером? Ты, усатый? — Ляля ткнула пальцем в какого-то матроса. — Грицаевский самогон пил?.. А ты? А ты? — Ляля напирала на толпу. — А Фёдор готовил рейд за баржей! Так кто у нас Балтику предал?.. Слова Ляли смутили военморов.
