Ещё готовый к схватке, ещё не остывший, «Русло» медленно обогнул безмолвного «Медведя», по которому карабкались уцелевшие люди, а потом так же медленно прошёл и мимо «Лёвшина», лежащего на мели возле острова. С «Лёвшина» не стреляли, словно не хотели злить победителя. Вся команда «Лёвшина» попряталась. Пулемётчики «Русла» в назидание пробарабанили по пустым палубам и надстройкам поверженного противника из «гочкисов», и затем «Русло» дал полный ход, устремляясь вниз по течению.
— Дозвольте мне к Дорофею… — робко попросил Федя у Зыбалова.
— Стой где должон! — свирепо ответил Зыбалов.
А брошенный всеми Дорофей, хрипя, пополз по доскам палубы от пушки к борту, чтобы увидеть, как вдали тонет пароход его брата.
К вечеру машину и паропроводы отремонтировали, а котлы разогрели. Ожесточённо работая колёсами в обратную сторону, «Лёвшино» сам сумел сняться с мели. Иван Диодорович решил идти в Елово, ближайшее волостное село, — искать фельдшера для раненых и ночлег.
Закат словно выгорел вхолостую, отливая холодной бронзой.
Протяжный створ окрасился тоскливой лешачьей синевой. Тёмные и плотные леса тихо вскипали белёсым туманом. «Лёвшино» остановился возле полузатонувшего «Медведя»: из воды торчала дырявая труба, искорёженный угол надстройки, макушка орудийной полубашни и чёрный остов рубки. Люди, сидевшие на «Медведе», замёрзли и пали духом. Им перебросили сходню. Дарья обняла дрожащую Стешу и увела в камбуз отогреваться. Нерехтин знал Стешу, но не спустился к ней из рубки: Дарья сама скажет все нужные слова.
Вид погибшего буксира вызвал у Кати странное изумление. Убить человека из ружья не трудно, а для уничтожения парохода — существа очень сильного и большого — требуется неимоверный запас ненависти. Как ей, Кате, пробиваться сквозь эту могучую, смертоносную и беспощадную стихию?
Сзади подошёл Сенька Рябухин.
— Вы меня простите, ради бога, Катерина Митревна… — промямлил он.
— За что, Сеня? — удивилась Катя.
— Ну, за Жужгова… Он бы в вас пальнул, это как пить дать!.. Авось меня тогда никто не видел… Ежели заарестуют меня, то вы не бойтесь, я не скажу, что за вас его кокнул… Отвечу, что обиделся, он же мне по зубам дал.
Катя молча потянулась к Сеньке, пригнула его за шею и поцеловала в губы. Этот поцелуй она готовила для князя Михаила, но Рябухин заслужил.
Пароход шёл по реке, в его утробе привычно стучала машина, и будто бы сегодня ничего не случилось, хотя в тени носовой полубашни лежали семь тел, прикрытых рогожами. Иван Диодорович глядел на Каму, под луной она дымно отсвечивала зеленью в глубине. Разгром словно освободил душу Нерехтина от того напряжения, которое требовалось для победы, чужой ему и ненужной.
В рубку сунулся Серёга Зеров:
— Капитан, у нас разговор. Тебя ждём.
Команда, кто не на вахте, собралась на корме. Не хватало только матроса Скрягина и кочегара Сивакова — их убили. Даже Осип Саныч, обмотанный бинтами, вопреки своему правилу в этот раз доверил машину помощнику — князю Михаилу. Четверо матросов — Егорка Минеев, Девяткин, Колупаев и Краснопёров — сидели кучей на ящике с тросами как подсудимые.
— Натворили вы дел, — сказал им Серёга. — Нас в бою без хода оставили, а «Медведь» без нашей помощи погиб. Столько народу смерть приняло.
— Машину сломать — как в лоб себе стрельнуть, — добавил Осип Саныч.
Матросы угрюмо молчали, хотя было ясно, что вины они не чувствуют.
— Ваше крестьянское неудовольствие мы премного понимаем, — важно произнёс боцман Панфёров, — однако же вы всю команду под пушки подвели.
— Неудовольствие?! — тотчас распрямился Егорка Минеев. — Батю моего убили — это неудовольствие, да?!
— Не цепляйся за слова! — рявкнул Серёга.
— У меня дома трое с открытыми ртами! — Павлуха Челубеев от гнева затрясся своим большим телом. — А ежели бы их батю убили?
— Ох, беда-то, беда!.. — маялся в общем сострадании Митька Ошмарин.
— Не мы начали, — глухо обронил матрос Колупаев.
— И не мы! — с угрозой возразил машинист Подколзин.
— Короче, капитан решит, что с вами делать, — заявил Зеров.
— А что с нами сделать можно? — ощетинился матрос Краснопёров.
— Вы саботажники. — Панфёрову нравилось говорить неприятную правду. — Сдадим вас большевикам, и получите по заслугам.
— Дак их же расстреляют! — в ужасе охнул Ошмарин.
Панфёров пожал плечами: а куда деваться?
Иван Диодорович смотрел на лица своей команды — еле различимые под луной, словно бы на корме парохода собрались заговорщики. Не было сейчас ни справедливости для всех, ни милосердия для всех. Но была воля капитана. Если, конечно, он сам согласен быть капитаном.
— Заткнитесь-ка, — приказал Нерехтин и дождался тишины. — Никого я большевикам не сдам. Что случилось — то случилось. Святых среди нас нет, а карать я никого не намерен. Или примите это, или проваливайте с борта.
Команда молчала, поражённая словами Ивана Диодоровича.
— И без всякого воздаяния, капитан? — въедливо переспросил Панфёров.
— Без всякого.
Команда не знала, как относиться к этому. Осип Саныч задумчиво кивнул. Челубеев затряс брюхом. Митька Ошмарин перекрестился на луну.
