— Всё, всё! — захлопотал Зеров, расталкивая людей. — Шуруй в кубрик!
Серёга испытывал огромное облегчение: никого не пришлось обрекать на расправу, и капитан — как в былые дни капитан. Правда — за ним, а не за богом. Иначе и не было бы никаких пароходов.
Иван Диодорович развернулся и пошагал к трапу, ведущему в рубку. Он не сомневался в своём решении, хотя почему-то ему было горько. Однако дело капитана — спасать судно и команду, а судит пусть кто-то другой.
Машина стучала, колёса с шумом загребали остывающую воду, ползли смутные берега, и луна высвечивала протяжные линии узких облаков.
А «Русло» в эту ночь вернулся в Галёво, но сначала пришвартовался к «барже смерти», по-прежнему чернеющей на рейде возле пристани. На баржу перекинули трап, и два бойца перетащили избитого Дорофея.
— Никита Семёныч, — Федя Панафидин взял командира за рукав, — может, не надо? Он же не враг вам, Дорофей-то Петрович!.. Ну, сдурил, шлея под хвост попала… Умысла-то никакого он не таил!..
— Не нуди! — отрезал Зыбалов.
Караульные на барже открыли большой люк и столкнули Дорофея вниз.
Дорофей, споткнувшись, скатился по лестнице и упал на затоптанную, загаженную стлань. Люк захлопнулся. В трюме баржи нечем было дышать от смрада. Спящие люди храпели, стонали, бормотали в тяжком забытьи.
Какой-то человек склонился над Дорофеем и перевернул его на спину. Дорофей ничего не соображал. В его размытом сознании всё плыл и плыл борт парохода, и на борту стояла пленная Стеша, и ветер трепал концы её платка, но стреляла и стреляла пушка, и пароход со Стешей тонул и тонул в реке.
— Вот и ты сюда попал, — просипел человек, перевернувший Дорофея.
Это был Ваня Седельников, недавний сарапульский военком, — страшно исхудавший, обросший, одетый в грязное рваньё. У Вани воспалились глаза, по волосам ползали вши, он казался мертвецом — да и был мертвецом.
— Не прощу тебя, падаль! — беззвучно заплакал Ваня.
Он сжал костлявыми пальцами горло Дорофея и держал, наваливаясь последней тяжестью истощённого тела, пока Дорофей не перестал ворочаться и не затих, скосив вытаращенные глаза куда-то в сторону, словно оттуда кто-то шептал ему, что ещё не всё потеряно.
Жарило солнце, и тёплая волжская вода нехотя пошевеливала мутно-жёлтым приплёском. Разномастные дебаркадеры вытянулись на три версты от устья речки Казанки до бурого Бакалдинского яра. Замусоренный берег, как всегда на пристанях, загромождали амбары, склады, штабеля брёвен, дощатые эстакады и караулки. Всюду слонялись похмельные босяки, артели грузчиков сидели у костерков в напрасном ожидании работы. Ляля ехала под зонтиком в коляске по булыжной мостовой. Мимо продребезжал вагон трамвая.
— Ищешь кого, барышня? — обернулся извозчик. — Могу мальчишек свистнуть, они тут всех знають, зараз найдут любого.
— Это лишнее, — отказалась Ляля.
У дебаркадеров были пришвартованы в основном пассажирские суда, не нужные сейчас никому. Ляля заметила старого знакомца — «Фельдмаршала Суворова»; она еле удержалась, чтобы из озорства не помахать кому-нибудь на борту. Впрочем, здесь, на пристанях, Ляля высматривала вооружённые буксиры. Вот они, враги: «Орёл», огромный «Редедя», «Милютин», «Труд» с четырьмя орудиями, «Коммерсант» и «Вульф», флагманский бронепароход белых. Ляля вспомнила, как «Вульф» издалека палил по их «Межени»…
«Межень» драпанула с рейда, когда увидела флотилию учредиловцев из полутора десятка судов. Отогнав «Межень», флотилия заняла все пристани и высадила десант — несколько батальонов белочехов. Посёлок Дальнее Устье, где располагались пристани, отстоял от Казани на семь вёрст. Из города на Дальнее Устье покатились трамваи, забитые красноармейцами, а в это время в Казань с тыла ворвался отряд подполковника Каппеля. Латышские стрелки — всегда непобедимые — не смогли защитить даже кремль с его ступенчатыми стенами и шатровыми башнями. Бойцы гарнизона порскнули из города как тараканы, выкидывая винтовки в придорожные канавы. На пристанях же чехи встретили атакующих красноармейцев огнём пулемётов. И сербская дружина, главная ударная сила большевиков, бросила красное знамя; с криками «На нож!» она повернула штыки против своих. Начался разгром.
— Езжай в город, дядя, — по-матросски приказала Ляля извозчику.
Коляска покачивалась на рессорах. Ляля смотрела по сторонам на убогие предместья и думала о себе. Вернувшись во флотилию, она учредила при штабе отдел конной разведки и назначила себя его комиссаром. Это выглядело очень выразительно — лихая амазонка-разведчица! Ляля подобрала статного гнедого коня и назвала его Красавчиком. Здесь, в Казани, она находилась на задании, хотя разведывать было нечего: всё и так известно от перебежчиков. Но Ляле очень хотелось произвести впечатление на Троцкого, который сидел в Свияжске. Напрасно Лев Давидович считает её литературной неженкой.
