С Шуховым Мамедов познакомился примерно в том же возрасте, в каком сейчас был Алёшка, а Шухову, недавнему студенту, тогда было двадцать пять. Людвиг Нобель предложил ему спроектировать нефтепровод от промыслов в Балаханах до завода в Чёрном Городе. Никто в мире ещё не перекачивал нефть по трубе, а Шухов придумал, как это сделать, и разработал баки для хранения нефти — баков тоже никто ещё не сооружал. Упрямый Шухов сам приехал на промыслы наблюдать за строительством трубопровода, хотя болел чахоткой.
Юный Хамзат Мамедов работал аробщиком. Аробщики перевозили нефть в бочках на больших арбах. Хамзата потрясло, что покашливающий русский инженер одной лишь силой своего разума заменил унылый и тяжёлый труд многих сотен ишаков и людей на стальную трубу не толще руки человека.
Но аробщики не разделяли восхищения Хамзата. Они были недовольны потерей работы — и решили сломать трубу, а русского инженера убить. Хамзат взял винтовку, пошёл к Шухову и предупредил о нападении. Шухов, Мамедов и десяток русских строителей укрылись в развалинах какой-то древней мечети и отстреливались от толпы аробщиков, пока не подоспела помощь от полиции.
После того боя Хамзата взяли в караул при трубопроводе. Так началась работа Мамедова в компании «Бранобель» — и дружба с Шуховым. Владимир Григорьевич научил Хамзата читать и писать по-русски, объяснил, что такое прогресс и кто такие Нобели, а Хамзат не раз спасал своего учителя в смутах неспокойного Апшерона. Когда компанию возглавил Эмануил Людвигович, по совету Шухова была создана служба охраны, и командовать ею назначили Хамзата Мамедова. Со временем он занялся и промышленной контрразведкой.
— Познакомите меня с Шуховым? — дерзко попросил Алёшка.
— Тэбе зачем?
Алёшка возмущённо фыркнул. Шухов — это Шухов! Он революционер! Он создаёт мир будущего! Сетчатые своды, крыши-крылья, стены-мембраны, гигантские суда, маяки-гиперболоиды, мосты, купола — всю эту стальную и кружевную фантастику придумал Шухов! Его конструкции — как перья, как веера, они все на мачтах и растяжках, они сказочно причудливые — но ясные, как нотный стан! Их устройство было словно бы само собой разумеющимся, но никто до Шухова не мог извлечь его из законов физики и геометрии.
— Как зачем?! — Алёшка вперился в Мамедова. — Я тоже буду инженером! Только Шухов изобретает вообще всё, а я буду изобретать корабли!
Конечно, он будет изобретать корабли! Стремительные корабли — на планерах, на электричестве, на огненных ракетах, на солнечном свете!
Мамедов глядел на Алёшку и мял толстыми пальцами мясистое лицо.
— Да кто ты такой, мой голубчик?
И не думая прикрываться, Ляля уселась в постели, навалившись голой спиной на стену, взяла со стола коробку папирос и спички, высекла огонёк и закурила. Яркая луна в окошке освещала её круглые плечи, груди и живот. Тикали ходики. Где-то во дворах бабахнул выстрел, и потом принялась гавкать собака. Роман лежал неподвижно, заложив руки за голову, и отдыхал.
— Горецкий, тебе не важно, как меня зовут? Ольга? Елена? Лидия?
— Ляли мне вполне достаточно, — негромко ответил Роман.
— И ты не спросишь, что я делала на «Межени»? Чем я вообще занимаюсь у красных? Вдруг я шпионка? Вдруг я заколю тебя во сне кинжалом?
— Я не Марат, моя дорогая, а ты не Шарлотта Корде.
После освобождения Ляля забрала свой саквояж из номеров и переехала к Роману. Квартиру в доме на Поперечно-Воскресенской улице Горецкий снял ещё до ареста, и хозяйка честно дождалась, когда постоялец вернётся. Ляля не знала, что удерживает её возле этого мужчины, ведь хватило бы и одной ночи. Но она осталась и на вторую ночь, и на третью.
Может, она заскучала по человеку своего круга? Вряд ли: Раскольников уже телеграфировал в Нижний, что скоро приедет во флотилию. Видимо, её, Лялю, притягивали мужчины, которые были к ней безразличны. Так она доигрывала свою незавершённую любовь с Гумилёвым, холоднопламенным Гафизом. Ляле казалось, что теперь, с новым опытом, она может победить чужое равнодушие, но увы: нельзя изменить пустоту — в ней нечего менять.
— Сегодня я ходила посмотреть на обсерваторию, — рассказала Ляля, — и налетели аэропланы. Сбросили несколько бомб.
— Пристани тоже бомбили.
— Я могла погибнуть.
— Под бомбой — маловероятно, — улыбнулся Горецкий.
Ляля томилась от безделья. На пристани к Роману ей соваться не стоило — там её уже один раз опознали, и Ляля просто гуляла по городу. Подальше от центра Казань была такой же, как при большевиках: обшарпанные стены, битые стёкла, обрывки плакатов, телеги, мусор, разломанные заборы, трава на мостовой между булыжников, куры во дворах, обыватели неясных сословий в потрёпанной одежде, студенты, прачки с бельём, бродячие спекулянты, чиновники без места, мальчишки, татары в халатах, пьянь возле трактиров.
