Возле штабного вагона их ждал Маркин. Он щёлкал семечки и щурился на неяркое августовское солнце, делая вид, что беззаботен, однако Мамедов заметил, как он шарит глазами по сторонам. Красноармейцы, ругаясь, по сходням скатывали с платформы на перрон неуклюжий бронеавтомобиль.
— Нэ видно твоэй подруги? — с ироничным сочувствием спросил Мамедов.
Маркин швырнул на рельсы семечки из горсти.
— Ещё не вернулась из разведки, — ответил он с досадой и тревогой.
А Троцкий в это время звонком вызвал к себе телеграфистку.
— Срочно юзируйте в Пермь командарму-три Берзину, — распорядился он; телеграфистка в кожаной куртке достала блокнот и карандаш. — Текст такой: «Безотлагательно отправьте пароход с вооружённым отрядом для поиска и ареста геологической экспедиции в районе устья реки Белой».
Это решение Троцкий принял мгновенно — едва только Хагелин заговорил о новом месторождении. Игра с Нобелями — прекрасное занятие, однако все козыри должны быть у него.
Ночью Ляля пешком дошла от Казани до Арахчинского затона, в караулке растолкала старого бакенщика — связного красных, и тот перевёз её на правый берег Волги. От деревни Печищи разбитая дорога через луга и перелески вела в село Введенское. На полпути Лялю встретил конный разъезд Пролетарской стрелковой дивизии. Ляля сказала, что она политработник Военной флотилии и личный друг Троцкого, и Троцкий её ждёт. Боец уступил Ляле свою лошадь.
Свияжск, ещё недавно ухоженный и уютный, превратился в чудовищный табор. Троцкий собирал здесь армию для штурма Казани. Улицы были забиты обозными телегами, всюду сновали красноармейцы, дымили полевые кухни, для которых сломали все заборы и срубили половину деревьев. Купеческие особняки, старенькие белёные церковки, монастырские корпуса, ремесленное училище и женская гимназия были отданы под солдатский постой.
Ляля не знала, где сейчас находится Троцкий: может, в своём спецпоезде на станции Нижние Вязовые — это в пяти верстах от города? Но откуда-то из-за домов донеслись фальшивые трубы и медные тарелки «Марсельезы», и Ляля улыбнулась, догадавшись, что Лев Давидович непременно на митинге.
Толпа красноармейцев заполнила площадь перед угловатым и кряжистым храмом времён Ивана Грозного. Над шапками и знамёнами торчала гранёная ступенчатая колокольня с куполом. Троцкий стоял на доске, положенной поперёк открытого автомобиля «паккард», а рядом возвышался гипсовый памятник красно-бурого цвета: бесформенный коленопреклонённый человек, срывающий с шеи петлю. На постаменте из брусьев было написано «Иуда».
— Думаете, Иуда — предатель, подлая морда? — кричал Троцкий, словно бы готовый броситься с автомобиля на толпу. — А кто вам это говорит? Попы? Да они сами своего бога давным-давно запрягли как мерина!
Взбудораженная толпа гудела. Троцкий метался и блестел очками.
— Иуда просто взял Иисуса за грудки и сказал ему: тебе с твоими баснями цена в базарный день — тридцать сребреников, больше никакой дурак не заплатит! И сдал чудотворца околоточному, как буяна в трактире!
Толпа недоверчиво смеялась. Троцкий чувствовал себя всемогущим.
— Иуда — первый революционер! Он даже богу не позволил напялить себе на выю верёвку религии! А вы-то почему позволяете, братцы? Вы живёте хуже скота, а попы на ваши деньги вот какие хоромины отгрохали! — Троцкий указал рукой на храм. — И вот какие! И вот! — Троцкий тыкал пальцем куда-то над крышами и липами Свияжска. — Эй ты, в шапке, видишь или ослеп? Отвечай!
Толпа не поняла, у кого Троцкий спрашивает, и каждый решил, что у него.
— Да видим мы всё! — закричали Троцкому. — Долой попов!
Ляля восхищалась талантом и энергией Льва Давидовича. Троцкий не разъяснял, не проповедовал — он нападал, лупил толпу по головам, глумился, и толпе это нравилось. Троцкий ничего не боялся. В нём клокотал напор ярмарочного зазывалы: все чуяли, что их хотят объегорить, но поддавались — весело же, дерзко, ещё посмотрим, кто кого, один раз живём!.. Ляля понимала всю сомнительность аргументации Троцкого, но Троцкого интересовало не просвещение, а побуждение масс. Его правота была поэтической.
Возможно, Ляля и влюбилась бы во Льва Давидовича. Там, в Петрограде, ей нужен был человек, который вытеснил бы Гумилёва. Но надменный Гафиз никогда не боролся за превосходство, потому никто и не мог его превзойти. А Троцкий боролся всю жизнь. И выглядел как уездный счетовод, даже френч и страшный бронепоезд не меняли этого впечатления. И стихов он не писал.
После митинга Ляля в сутолоке потеряла Троцкого, но к ней пробилась девушка в красной косынке и кожаной куртке, подпоясанной ремнём. Лев Давидович возил в своём бронепоезде красивых машинисток и телеграфисток, которых называл «маркитантками половой революции».
— Нарком будет ждать вас в доме Медведева, — зло сообщила девушка.
Дом мещанина Медведева, небольшой деревянный особняк с колоннами, служил свияжской резиденцией Льва Давидовича. Караул пропустил Лялю во двор — её помнили по прежним визитам; на кухне её накормили, и Ляля в ожидании Троцкого заснула в его кабинете на кожаном диване.
