Федя увидел на кормовой палубе несколько гробов.
Зыбалов, придерживая руку на кобуре с наганом, подошёл к фальшборту, а на «Товарище» к фальшборту подковылял мужик с самодельным костылём.
— Ты капитан? — спросил Зыбалов. — Воинская команда есть?
— Я старпом, — ответил мужик. — Капитан ранен. Солдатов не везём.
— Кто это вас так поджарил?
— Да ваши и постарались, белые. — Усталый старпом не скрывал правды. — Мы-то за красных служили.
Зыбалов озадачился.
— И какого хрена вы сюда притащились?
— А теперича, вишь, мы чёрные стали. — Старпом кивнул через плечо на обгорелую надстройку. — Домой ползём. Отвоевались.
— Думаешь, я тебя пропущу? — прищурился Зыбалов.
— На кой мы тебе нужны? — пожал плечами старпом.
— Вы враги, — с угрозой пояснил Зыбалов.
— Ну, типа того были, — неохотно согласился старпом. — Дак всё ведь уже.
— В Перми ваш пароход большевики реквизируют!
— У них и без нашей лохани судов девать некуда.
Зыбалов задумался, не зная, что предпринять.
— Веди к капитану! — решительно сказал он, открывая дверь в фальшборте.
Федя увязался за Никитой: в команде «Товарища» он не ощущал никакой опасности, а Пирожков был давним знакомцем, с которым надо поздороваться.
Вид Пирожкова потряс Федю — и сбил с Никиты командирскую спесь. Капитан «Товарища» сидел на стуле в рубке рядом со штурвальным. Руки, завёрнутые в тряпьё, он смиренно держал на коленях. Лоб и глаза Пирожкова были толсто обвязаны бинтами, борода торчала опалёнными клочьями.
— Незрячий он, — шепнул старпом, покачиваясь на костыле.
— А хоть слышит?.. — растерянно спросил Зыбалов.
— Слышу, — произнёс Пирожков, не двигаясь.
— Большевики нас после Троицы в Набережных Челнах мобилизовали, — сказал старпом. — Три дня назад загнали к нам на борт человек сто солдатов, закатили бочки с мазутом, велели в Смыловку везти. Ну, мы повезли, а куда податься-то?.. За Вятским устьем ваши и налетели, «Виття» этот и «Рассвет». Зачали по нам лупить из пушки и пулемётов. Смерть непроглядная…
Пирожков ничего не говорил, только подрагивали клочья бороды.
— У нас на борту — пожар, и рубка загорелася… Штурвального убило. Половина команды — в воду, и к берегу… Солдатики раненые кучами на палубе лежат, кто стонет, кто кричит. Як-Михалыч сам штурвал взял. Снаряд взорвался — капитану стёкла в лицо… А он рулит, нас из-под пуль выводит…
Федя посмотрел на штурвал. Несколько деревянных рукояток у него были обуглены. Вот почему у Пирожкова обе ладони тряпками замотаны…
— Як-Михалыч-то буксир на берег и выбросил, — вздыхая, завершил старпом. — Вослепу, во тьме, по одной твёрдой памяти капитанской.
Зыбалов слушал и катал желваки на скулах. Ему, пехотинцу германского фронта, всё это было знакомо.
— Ясно, — глухо сказал он. — Куда вы теперь?
— В Орёл. Жена там у Як-Михалыча. Обиходит, поди.
Пирожков, как и Дорофей с братом Севастьяном, тоже был родом из Орла — деревни капитанов.
— Ступайте с богом, — разрешил старпому Зыбалов.
Непримиримый к большевикам, сейчас он понял, что не важно, за кого ты — за белых или за красных. Чья власть — дело десятое, когда человек выбирает себе облик: людской, когда за други своя, или звериный, когда за свою шкуру.
Федя едва не плакал, глядя на Пирожкова, неподвижного, как на иконе. Феде казалось, что там, в своей тьме, капитан увидел то, что незримо для глаз, — божью тайну жизни, и потому застыл в ошеломлении. Вот бы ему, Феде Панафидину, служить лоцманом при капитане вроде Якова Пирожкова.
Винтовой пассажирский теплоход назывался «Вадим Аршаулов». Иван Диодорович был знаком с Вадимом Павловичем — встречал его в московском доме Дмитрия Платоновича Якутова.
Инженер Аршаулов разработал дизель для знаменитого лайнера «Бородино»; «бородинская» серия из четырнадцати судов позволила «Кавказу и Меркурию» выиграть в «состязании лайнеров». Признавая заслуги инженера, одному из теплоходов победоносной серии компания дала имя «Аршаулов». Однако Иван Диодорович думал об этом с тёмной горечью. После революции Вадим Павлович бежал от большевиков за границу, а лайнер его имени большевики приспособили под свой штаб.
Длинный теплоход по привычке пришвартовался к «меркурьевскому» дебаркадеру города Осы. На приподнятом берегу вздымался белый Успенский собор, окружённый садом; за кронами синел круглый купол Троицкого собора. Вооружённые пароходы, в том числе и «Лёвшино», стояли у пристаней под парами. В Осе красные собрали оба дивизиона бронефлотилии — «чекистский» и «матросский». Теперь флотилия была частью Отряда особого назначения, которым командовал бывший штабс-капитан Аплок. Отряд сформировали для разгрома восстания на Ижевском и Воткинском заводах.
Иван Диодорович не знал, зачем его вызвали к Аплоку.
На берегу сновали красноармейцы, разгружались подводы, автомеханик копался в моторе броневика, дымили полевые кухни, артиллеристы, матерясь, вручную катили по лужам гаубицу с рогожным чехлом на стволе.
Часовой остановил Нерехтина у мостков на дебаркадер.
— Пропусти, боец! — тотчас донеслось с галереи «Аршаулова».
Это крикнул Ганька Мясников, комиссар первого дивизиона.
