Теперь, когда все осталось позади, машинально облизывая леденец, Байя почувствовал, как его начинает покидать нервное напряжение. Услышав подозрительное шмыганье носом уткнувшегося ему в галстук мальчишки, Монсеньор отодвинул Байю от себя подальше, испугавшись за столь важную (тот был дорогущим) деталь своего гардероба. Достал на всякий случай платок, вытереть слезы. С отеческой заботой ласково погладил по голове.
- Глупые мальчишки, когда вы только повзрослеете… - вздохнул он снова. И вдруг взял Имонна за подбородок, повернул лицом к окну. Взгляд стал задумчиво-изучающим. Помолчав, спросил:
- Не пора ли сменить образ?
- Зачем? - не понял Байя.
- Думаю, твой нежный возраст привлекает к вам с Марком излишнее внимание… - все так же задумчиво произнес Монсеньор, продолжая разглядывать мальчика. - Не лучше ли быть ровесниками?
- А это важно? - сразу же враждебно нахохлился Имонн. - Для того, чем мы занимаемся, разве имеет значение, как я выгляжу?!
- Да, в общем-то, никакого…
- Тогда…
Подросток не стал продолжать, остальное прозвучало бы слишком грубо. Монсеньор понимающе хмыкнул в усы. «Ладно, не будем доводить воробушка до слез, а то еще заклюет… Вон, уже и перышки взъерошил!» - подумал он и полез во внутренний карман пиджака. Золотом в пальцах блеснула кредитная карточка. - С Марком все будет в порядке. Лихорадка прошла, - вставая с кровати, сказал он. - Думаю, небольшой отпуск вам не помешает. Недельки две. Отдохните, съездите куда-нибудь, проветритесь! - Монсеньор протянул кредитку Байе. - Девочки там всякие, секс, наркотики! - но заметив, с каким удивлением, раскрасневшись, тот вытаращился на него, добавил, что насчет последнего он пошутил и похлопал Имонна по плечу. - Полагаюсь на твое благоразумие, отрок. Надеюсь, ты удержишь Марка в пределах разумного… - кивнул на кредитку в руках мальчика. - «Диснейлендов» покупать и дарить сиротам не советую! Посажу на хлеб и воду!
На этой поучительной ноте Монсеньор покинул номер. Нажал кнопку лифта, но дожидаться не стал, отправился вниз по лестнице. «Какой же ты, право, садист, Сэйрю! У меня даже во рту пересохло! Только черта лысого я позволю тебе, любезный мой братец… еще хоть раз посыпать мою голову пеплом подобного унижения!» Решив, что ему нужно срочно выпить, быстрыми шагами пересек холл отеля и направился в бар. - Налейте мне чего-нибудь, да покрепче! - обратился он к бармену, усаживаясь на высокий стул возле стойки.
«Что-нибудь, чтобы забыться…» Пил большими глотками крепчайший ямайский ром, не пьянея, и размышлял над случившимся. «Вот и ты, глупый мальчик… - думал про Оуэна, - ломишься в душу брата, словно в закрытую дверь, уверенный, что та заперта изнутри! А дверь открывается просто, достаточно потянуть ручку на себя…»
Бармен, натирая стаканы, украдкой поглядывал на седовласого мужчину, сидевшего у барной стойки в глубокой задумчивости. А Монсеньор думал о том, что в последнее время Марк слишком легко гибнет. Он уже не помнил, когда тот доживал хотя бы до тридцати. Хорошо быть безрассудно отважным и бросаться грудью на амбразуру, зная, что и эта жизнь не последняя. Тоже мне Аника-воин! Чем, собственно, ты отличаешься от Оуэна, убивающего себе на потеху? По крайней мере, тот и не скрывает, что ему просто нравится убивать! Ты же губишь одну за другой жизни молодых ребят малодушно - из боязни признаться самому себе в собственном нежелании жить. Ни сейчас. Ни потом. Нигде. И нет тут никакого выхода. И свет не собирается забрезжить в конце туннеля. Есть только выбор. «На чью же сторону встанешь ты?» - думал уже о себе Монсеньор. Он видел уснувшего в кресле у догоревшего камина старика, укрытого клетчатым пледом. Умное лицо изрезано глубокими морщинами, в руке потухшая трубка. Прости! Я мог бы сказать тебе «прости», но не будет ли это еще большим лицемерием - извиняться перед тем, кому суждено похоронить всех, кого любишь… И к черту любые угрызения совести!
Он боялся посмотреть себе за спину. Боялся увидеть отвратительные обрубки искалеченных, обломанных крыльев. Невозможность даже не взлететь, а хотя бы расправить их, делала его больным, на грани помешательства. Не дающий дышать, липкий мрак расплывался перед глазами чернильным пятном, и когда-нибудь, он знал это, однажды он уже не сможет вернуться из этого мрака. Но заскорузлые от запекшейся крови веревки, напоминая о себе, грубыми узлами врезались в тело, останавливая на время бесполезные попытки, монотонно, вновь и вновь, расправить несуществующие крылья. А голос не умолкал. - Убей его, и свет больше не будет резать тебе глаза! Все погрузится во тьму! Убей Свет и принеси мне его голову!
Этот голос рокотал в ушах подобно урагану.
- Отдай мне его голову, и ты больше не будешь парией! Я навсегда освобожу тебя от крыльев. Я дам тебе ту жизнь, которую ты так хочешь. Ты сможешь забыть все - я обещаю!
