Храбрость Морая сделала его лучшим бойцом из лучших. Он хитро планировал свои битвы и всегда непосредственно принимал в них участие. Прямо на Скаре он влетал в ряды противника, а, когда калечный дракон уставал реять над войском, спешивался и вступал в бой с превосходящими силами врага, сколько бы их ни было. Двое, трое, пятеро, десятеро… Судьболом напивался чужими жизнями снова и снова, и кровь Морая кипела жарче, чем у Скары.
Некоторые даже говорили, что, если б не ярость и жизнелюбие Морая, Скара давно бы почил. Может, в этом была доля правды.
В коротких промежутках между баталиями Морай живо интересовался всем вокруг. Он увлёкся искусством охотников и псарей и велел им сыскать самых быстрых и самых жестоких гьеналов — гиеновых псов-падальщиков, что населяли Долину Смерти — чтобы собрать из них свору. Но ему не хватало терпения, чтобы самому заниматься с ними. Оттого в городе появилось много злобных бездомных хищников; они скрестились с местными псами, выдавая огромных горбатых гибридов с рыжей, серой и пёстрой шкурой.
За девять лет войны Морай отточил навыки командира, дуэлянта и правителя. Полнейшее беззаконие было поставлено на службу Мораю не без помощи шута Гугу: тот изобретал всё новые и новые безумства, вроде запрета на владение собаками и на ношение белого с голубым, чтобы запугивать и смущать людей всё больше. Правда, потом шут Гугу умер, ударившись головой о раму входной двери. И тогда пост городского канцлера в рамках новой традиции перешёл к новому шуту с куда более ёмким именем — Дурик.
Дурик подхватил идиотства предшественника и стал исполнять их с удивительной самоотдачей. Он приходил к марготу и спрашивал:
— Чего вы желаете в этом году, о великий? Чтобы люди вас боялись? Или чтобы читали за вас тосты? Чтобы называли своих детей в вашу честь или страшились произнести ваше имя?
— Пускай боятся, — неизменно отвечал Морай.
И Дурик изобретал законы. Каждую псину в городе он провозгласил марготской и запретил под страхом отсечения руки причинять ей вред. Стаи разрастались, разнося блох и смерть зазевавшимся горожанам. Потом установил, что всякий, не будучи солдатом в марготской армии, должен перед марготом кланяться реверансом, как женщина. А после ввёл налог на продажу голубого джина, потому что «голубой — цвет врагов Астралингов». Продажу без уплаты налога Дурик нарёк изменой и за то карал смертным приговором.
Тирания набирала масштабы. Всё происходящее новыми витками жестокости не только подавляло мирных жителей Брезы, но и вредило всем сопредельным регионам, поощряя контрабанду и преступления. Шут Дурик оказался отличным законотворцем Морая; и к нему в его делах присоединился беглый лорд-братоубийца Исмирот Хаур. В обмен на укрывательство от закона Исмирот помогал Мораю в делах внешних и внутренних. И, если верить слухам, отплачивал ему также весьма непристойными способами — за что снискал ещё больше презрения.
Так или иначе, определённый уклад был сформирован.
Морая боялись, но и воспевали. За время своего правления он захватил всё плато целиком, включая имевшуюся там небольшую маятскую провинцию Брит. Он буквально отрезал Брит от подданства соседнего короля — и завалил все горные тракты, что вели туда из Маята. Так он стал единоличным правителем всей Долины Смерти, холодной части Альтары. И продолжил расширяться за пределы своего плоскогорья: он захватывал форты и заставы, грозил торговым путям и расширял паутину своих разбойничьих ставок.
Со стороны рэйкской короны не поступало никаких угроз и приказов вздорному лорду. Монарх словно нарочно не поминал ни Каскара, ни Морая; и придворные догадывались, почему.
Старый диатр Лео́нгель Астрагал сидел на троне вот уже шестьдесят лет. И за всё это время он сумел произвести лишь одного наследника — слабого здоровьем и крайне неспособного принца-диатрина. В случае смерти кронпринца осталось бы много кандидатов на престол, но лишь двое имели бы серьёзный вес — Каскар и Морай. Они приходились диатру двоюродными племянниками, являлись доа и имели личные титулы. И оттого в глазах монарха они были неиллюзорной угрозой его и без того слабому сыну.
Может, именно поэтому диатр Леонгель не хотел уделять им хоть какого-либо внимания. Чтобы о них забыли в высшем свете. Эти двое гордецов были так увлечены войной, что не появлялись на знаменательных событиях короны. А Морай даже ни разу не был в столице Рэйки, в Мелино́е. Их почти не знали при дворе, и они утрачивали возможность обрести политический вес как кандидаты на трон.
По той же причине диатр также не поддерживал никого из них. Он дальновидно ждал, когда Каскар и Морай загрызут друг друга, чем оставят его без волнений за будущее своего нескладного сына на троне.
И всё же об «альтарских кандидатах» знали. Особенно о Морае ходили всё новые и новые толки. К нему стягивались ищущие славы воины и отпетые сорвиголовы; к нему съезжались торговцы диковинками — и контрабандисты; рабовладельцы — и алхимики, кои нигде больше не могли найти такого изобилия запрещённых ингредиентов. Бреза становилась всё ужаснее — и всё могучее.
