- Думаем, - сказала Ирина своей спутнице. - Ясно, почему она не позвонила. Зачем ей это надо? Она сформировала себе образ: навороченная, с мобилой, при машине - короче говоря, имущественный Враг. На хрена ему звонить? Ее ли это проблема?
- Мы найдем ее, - продолжила Ирина, - обводя взглядом огромный билетный зал, полный людей. - Портрет такой: Растрепанная, Длинные Волосы, Тупая Морда, Большая Жопа. Иначе быть не может.
Выбрав одну среди сотен кандидаток, Ирина приблизилась к ней, положила руку на плечо и строго сказала:
- Вы - Иванова, учительница домоводства школы номер сякой-то, едете в Курск и имеете при себе платежное поручительство?
Потрясенная тупая морда, потрясенная большая жопа смотрели на нее и согласно кивали:
- Да, да, это я.
Мамаша, сопровождавшая мою Ирину, побледнела.
- Вы ведьма, - прошептала она.
Ну все, я вас всех тут утомил, кто читает. Знаете, чем кончилось?
Учительница домоводства не дала им платежное поручительство. Она сказала, что думает, будто они - две аферистки, которые хотят завладеть поручительством, отнять его. И убежала.
Она неслась, сломя голову, через весь зал.
Я не один раз рассказывал разные вещи про моего покойного приятеля по прозвищу Братец. Братец был не самым лучшим представителем человеческого рода. Но он не заслужил помереть вот так - не подберу слова. Рано - да, наверно. Он частенько разыгрывал передо мной армейского деда. А теперь недалеко время, когда я ему в настоящие папы сгожусь. И еще мне запомнились его истории про Чукотку, где он служил, когда его в первый раз вышвырнули из нашего медицинского питомника. А уж как они запомнились ему самому, об этом и говорить не приходится. Хотя ничего в них особенного нет. Каждый, кто служил, таких историй припомнит дюжину дюжин.
На Чукотке Братцу активно не понравилось.
Потом-то он устроился неплохо. Стал наигрывать клавишником в солдатском ансамбле, на офицерских мероприятиях с чугунными женщинами. Играл он хреново, но и запросы были минимальные. Один растроганный майор сказал ему даже: "Эх, Вова! Махнуться бы с тобой: я тебе - погоны, а ты мне - свой хуй".
Но поначалу все было грустно. Братца заставили рубить ломом колоду замороженного говна. Отхожее место заледенело. И что-то с ним сделалось, с местом - не то лопнуло, не то треснуло. Короче говоря, надо было рубить и долбить. "И я рубил! - срывался на фальцет Братец. - Ты знаешь, как это бывает, когда ты хуячишь ее ломом, а от нее летят маленькие льдинки, прямо в ебало? И от соприкосновения с теплом твоего ебала они начинают таять!.."
Подобного рода опыт надмевал Братца. Он свысока слушал лекции медицинского майора Зайцева.
- Химического оружия у нас нет, - гремел Зайцев. - Так и запишите!
- Как это нет, - цедил Братец. - У нас лежала одна, бомба. Ржавая вся, в углу. Ее, кто ни пройдет, ногой ебнет.
Больше всего Братец любил рассказывать про нарушение устава караульной, если не путаю, службы.
- Стою я на вышке, - поверял мне Братец сокровенное. - Один, совершенно. Вокруг тундра (или что там у них? в общем, унылый ландшафт), и ни души. А там, на вышке, висела подробная инструкция: чего нельзя делать часовому.
Братец перечислял, но я, конечно, забыл все, кроме трех первых пунктов. Нельзя сидеть. Нельзя лежать. Нельзя без надобности досылать патрон в патронник.
- И я, - продолжал Братец, - нарушил их все по очереди. Сначала я сел. Потом встал. Потом лег. Потом опять встал. Потом без надобности дослал патрон в патронник.
Братец помолчал.
- Потом, скажу тебе по секрету, - признался он, наконец, - я подрочил хуй. Что было, конечно, вопиющим преступлением: ведь я, во время оргастических сокращений, утратил вменяемость и никак не мог должным образом охранять вверенный мне пост.
Братца давно уже нет. А я все думаю: как же так? Одинокая саморадость между сопок, в пустыне; экзистенциальная песнь, высокая степень свободы. Но не высшая. Потому что сартру с его камю дают поджопник и ведут на губу.
Бедный я человек, сказал апостол Павел.
Когда я учился, психиатры нам говорили, что всякая психопатия обычно более или менее устаканивается к тридцати-сорока годам жизни. То есть как был человек урод, таким и остался, но пообтерся, приспособился, завел семью и размножился. И уже не так бросается в глаза.
Что-то мне подсказывает, что нечто подобное происходит и с вундеркиндами.
В нашем классе учился один такой Гриша, никак не психопат, зато отъявленный вундеркинд. Он никогда не получал ничего ниже пятерки. И был неплохой малый, но ужасно одинокий, никто с ним не водился, потому что это было неинтересно. И он, мне кажется, с удовольствием променял бы свои таланты на что-нибудь позауряднее.
Из восьмого класса Гриша пошел сразу в десятый. "Ну, как там Гриша?" - спрашивал я у десятиклассников. "Да так, - отвечали они. - Поднимает руку, встает, ему дают выговориться, он садится".