P.S. Вот, чтобы покончить с пессимизмом, еще ситуация, сентиментальная в своей основе. Пять лет я рассказывал дочке сказки, в которых героями были окружавшие нас живые да игрушечные звери, плюс мы сами. Их набралось штук двести, этих сказок. И вот теперь из живых героев нет больше ни котов Бонифация, Тигры и Кешки, ни собак Фиша и Жульки, а вот не стало и коровы с бычком. Остались рассказчик, слушательница и плюшевый крокодил, постепенно забываемый. Это - сказочная судьба; вернее - возрастная судьба многих сказок. Так и должно быть. Ибо плюшевый крокодил есть неживая, но готовая и расположенная к одухотворению природа.
С пессимизмом все. Дальше постараемся по нашему обыкновению возрадоваться.
Отдыхая на даче, я ежедневно любуюсь примыкающим к гаражу забором, который строит сосед. Это добротный забор: сначала в нем доски, потом в нем железо; стальная калитка с кодовым замком, комбинация которого известна всей окрестной детворе. Все аккуратно покрашено вишневой краской. Правда, под стальными же воротами для машины существует зазор, под который, если лечь, закатятся для хищения вещей и Робин, и Бобин, и Барабек, и сорок разбойников, которых они съели на улице Сезам. Но это ничего, зазор не страшен, потому что за забором живет Милиционер.
Было дело, я участвовал в литературном конкурсе "Улов". Не туда сунулся.
Дети понудили меня отправиться на рыбалку, а я неоднократно говорил и писал, что не люблю этого дела и ничего в нем не смыслю. Мои командиры смыслили еще меньше, и ловля продлилась не долее двадцати минут. Правда, поскольку я все-таки смыслил чуточку больше, я и поймал: себя. Словно в семейно-воскресной комедии для придурков. Я нес удочку; крючок болтался и норовил подцепить самую крупную рыбу в поле своего убогого зрения: мой ботинок. И впился мне в толстый шнурок аккурат на путях, между рельсами Петербургского и Приозерского направлений. Станционный громкоговоритель быстро сориентировался и громко сказал: "Прибывает электропоезд на Сосново". И, уже не сдерживая радости, повторил еще раз. Вот я и попрыгал, влекомый собственным недомыслием, как, надо признать, всегда и случается.
Все-таки зря говорят про агрессивный потенциал "Тома и Джерри", да про пагубность насилия на экране вообще. Это, дескать, огрубляет детскую душу. Ага, сейчас.
Моя пигалица смотрит все подряд, зато на днях минут десять проревела, читая про Немейского Льва, которому мудак Геракл размозжил череп. Потому что если размозжить череп Дольфу Лундгрену, то это очень хорошо, а Немейского Льва жалко.
А потом она сублимировала это горе и вообще стала прикалываться: откуда взялись у Геракла цепи, чтобы скрутить Вепря? Действительно, говорю, этот Геракл тот еще парень был. Не последнего, судя по всему, ума. Состоял, внедрившись, в обществе защиты животных, где истребил много ценных и редких видов, прозябавших в единственном экземпляре.
И вообще: Герасим - не от Геракла ли? Мычит, конюшню метет, дуру слушает, животное мочит...
Это боязнь пауков.
Мне известен писатель, чьего имени я называть не стану, который панически, до тошного ужаса, боится пауков и повсеместно их уничтожает. Хотя любит писателя Акутагаву, написавшего рассказ про паучка. испустившего грешнику в ад спасительную паутинку. И тот бы спасся, не навались вся уголовная кодла, не имевшая заслуг перед паучком.
К тому же, как мне напомнили, паук - это к письму, достаточно перечитать "Чиполлино". А у нас на даче, в сарайчике-времянке, этих пауков видимо-невидимо, любого калибра и внутренних качеств. Вот и в самом деле: приезжаю я в город, а мне на ящик - письма, письма, письма; сорок тысяч курьеров, и все сплошной спам.
Так, значит, про писателя. Могло дойти до анекдота: в апреле месяце, в Доме современной литературы, где затеяли вечер черного юмора, его устроители всюду, куда дотянулись, поналепили маленьких бумажных паучков, символизировавших тлен и прах. Но этот писатель, на его счастье, захворал и не пришел, иначе он стал бы целенаправленно, ни секунды не колеблясь, всех этих паучков изничтожать - живые ли, мертвые они по Симонову. На спинках кресел, на сортирном бачке, на выключателях - везде, где был юмор. Возможно, он счел бы их настоящими. Возможно, что настоящими в итоге, после раздачи юмористических напитков, их мало-помалу стали считать и остальные писатели и поэты, там бывшие, но более гуманные, или, вернее, арахенные (какое-то слово сложилось не слишком ладное, другое из-под него выглядывает по-паучьи).
Давно тут не было поэзии.
Был у нас военрук. Который выпускал стенгазету "Патриот Родины" и писал туда вирши.
И был у меня школьный приятель.
Классе в шестом этот приятель, ядовитая сволочь, написал под Канариса (так мы прозвали военрука за принадлежность к подводному флоту) два стиха.