Приехавший в гости тесть продолжает меня зажигать. Я уворачивался от этого слова, но оно подкрадывается в виде пламенных языков. Напряженно подбираю картинку: вот сидит он на корточках и трет деревяшку. Или монотонно лупит камнем о камень. Или, что больше похоже на правду, отлаживает ацетиленовую горелку. Он думает, что прибыл с рабочим визитом, но визит дружеский. Ни хера не делает. Я перевожу, а он сидит и щелкает фильмы один за другим: Твин Пикс, Фонтан, Калигула, Изгоняющий дьявола. Слушает вполуха и развлекает меня историями про Зеленогорск, близкий ему и понятный. Я кое-что выдергиваю и записываю.
В конце 50-х юный тесть попал в милицию за драку с милиционером. Получил зеленогорские пятнадцать суток и до сих пор не может забыть эти счастливые дни.
Первые несколько дней их, человек тоже пятнадцать, по числу суток, водили что-то подметать. А потом милиционеры затеяли футбол. Сколотили команды: "Сотрудник Милиции" и "Мелкий Хулиган". И противник мочил сотрудников всухую. Все работы прекратились, осталась одна игра, с утра до вечера. Так 10 суток и прошли, завершившись отвальной. Потому что к футболистам посадили самогонщика, а улику, ведро самогона, спрятали в соседний сарай. А к утру улики уже не было, и дело, шитое белыми нитками, развалилось ко всеобщему удовольствию.
Там еще был какой-то Володя. Володю за что-то задержали и сослали на работы в Репино, красить новенькие милицейские дачи. Пришли неизвестные изнеженные люди: не сдается ли домик? Володя вышел: весь в краске, в треугольной газетной шляпе. Конечно, сдается. Он уже последние сутки досиживал. Взял задаток, треть от всего гонорара. И напился со старшиной, который его охранял, и старшина отпустил его досрочно.
На следующий день началось и безобразно закончилось заселение. Старшину поставили раком: где этот мерзавец?!
- Да он уже отсидел.
- Давай его сюда, еще посидит!
Старшина пошел к Володе, к другу своему, и арестовал. Володя, который уже успел все забыть, стал извиняться перед милицией, и его еще на 10 суток запечатали.
Интеллигенция никакая не прослойка. Это разноцветная масляная пленка, неслиянная с правильной и здоровой лужей. Искусственное и чуждое наслоение, оскверняющее естественную среду.
Во время оно, в городе Зеленогорске (похоже, у меня наклевывается целый зеленогорский цикл), строился известный режиссер Эрмлер. И строился солидно, в форме дачи. Не только солидно, но и стремительно. Его безлошадный сосед не успел оглянуться, как мощный забор Эрмлера впечатался ему в суверенитет и потеснил на пять метров.
Мудрый народ осудил такое тесное соприкосновение искусства с массами. И все расставил по местам. Непредумышленно, конечно, в режиме коллективного бессознательного. Коллективное бессознательное, в лице дедушки моей жены и его подручных, трудилось на строительстве этой дачи. Дача, насколько я понимаю, уже была и просто расширялась. И в доме было очень много бумаги. Которую женин дедушка и его друзья перли пачками. Стелили ее под рыбку, колбаску; брали для санитарных нужд, да и просто потому, что плохо и в большом количестве лежала.
Бумага была хорошая. Строителям не нравилось одно: фамилия Эрмлера, пропечатанная на каждом листе, в углу. И скоро весь Зеленогорск, все его пивные и сортиры были засорены бумагой с росписью: "Эрмлер". Как будто это он повсеместно нагадил. А против его фильмов никто ничего не имел. Отнеслись уважительно, но чуточку приземлили. Понизили по вертикали, раз его раскидало по горизонтали, под видом забора.
Крылатую фразу про то, что "все мы выросли из "Шинели" Гоголя", понимают неправильно. Советская власть освободила людей настолько, что они из этой шинели действительно выросли. Она им стала мала.
В питерском городе-сателлите Зеленогорске, ранее - Териоки, было культурное место, ресторан "Олень". Было и некультурное, бар "Черный Кот", но о нем помолчим. О покойниках либо хорошо, либо ничего.
В кочегарке ресторана "Олень" кочегарил хронический Юра, навеселе. Директор его за это сильно невзлюбил. Директор был южной народности, и Юра его тоже не любил. Но заменить Юру было нечем, и паритет сохранялся на протяжении всего отопительного сезона.
Южный директор лишал Юру премии, каждый месяц. Тот, русская душа, кое-как терпел. Но под конец года лишился 13-й зарплаты. А он ее очень хотел и пошел разбираться к этому мамаю. Постучал: тихо, никого нет. Вошел, снял шапку. Спросил на всякий случай: Можно? Вдруг директор спрятался. Никто не отзывается. Юра притворил за собой дверь, стал осматриваться. Видит - зеленая дорожка до самого стола, при дверях - вешалка. А под вешалкой - новые валенки с новыми галошами. У Юры же валенки были уже дважды подшитые, как и сам Юра. И продырявленные. Он их снял, задыхаясь от них. Поставил директору, взял новые, примерил: в самый раз, даже удивительно.
В кочегарке Юра валенки спрятал, надел свои летние, с позволения выразиться, ботинки.