— Нет. Ну… полагаю, что нет. Тут моя мама, и все такое. — Он начинает покрывать мой подбородок легкими поцелуями, спускаясь к шее. И правой рукой расстегивает на мне блузку. — Пожалуйста, не могла бы ты… не могли бы мы оба перестать смеяться, чтобы можно было заняться сексом? Или мне сходить за бумажным пакетом, чтобы ты в него дышала, потому что истерический смех сильно портит сцену соблазнения?
— Ох, братишка, так это сцена соблазнения?
— Ну, я стараюсь, — говорит Джереми и тянется расстегнуть мне лифчик, а я пытаюсь быть серьезной, отчего меня снова разбирает хохот. — Не могла бы ты перестать? — произносит он. И ведет меня вглубь комнаты, к своей кровати, мы валимся на матрас (Джереми сверху). Он говорит:
— Не могу поверить, как долго я ждал этого дня.
А я говорю:
— Я тоже, — нет, вы только представьте себе это!
Все это чуть-чуть неловко, но мне становится интересно: была бы наша жизнь сейчас совсем другой, если бы мы сделали это давным-давно — еще в тот день, когда Джереми не смог купить презервативы? Если бы можно было вернуться в прошлое, я бы настояла на том, чтобы поехать в другую аптеку.
Вот о чем я думаю, лежа под ним и глядя в его глаза, — а потом внезапно перестаю думать о чем бы то ни было. У секса есть свойство брать верх над всем остальным, пробуждая все части тела и используя их по назначению.
Потом, после всего, я думаю, как это замечательно — лежать здесь в его объятиях, как будто и не было всех этих лет. Словно нажал на кнопочку — и… бинго! Ты снова оказался в том самом месте, где тебе очень комфортно.
Вечером по дороге домой я понимаю, что и сама сплю в своей девичьей комнатке с теми же постерами и постельным бельем. Не такие уж мы с ним, в конце концов, и разные. Ходячие больные, которые приехали домой долечиваться.
Так что я не умираю.
Я не умираю той ночью и не умираю на следующей неделе, и через неделю тоже. На самом деле, у меня никогда не было такого отличного аппетита и такого пронзительного осознания того, каково это — быть живой. Все это ощущается как бонус, дополнительное время, как лишние дни, добавленные к отпуску потому, что авиакомпания отменила твой рейс.
В этих днях, в этом преисполненном боли времени, есть и какая-то святость. Может, мне просто суждено одинокое путешествие. А может, мне еще предстоит что-то совершить.
А может, когда за мной пришла смерть, Хаунди выскочил вперед и влез без очереди. Он же большой проныра, этот парень.
Все так, но если верить, как я, что ошибок не бывает, то становится ясно, что я должна быть здесь.
Лето кончается, и Бруклин вступает в сентябрь. Я устала. Вокруг меня продолжается безумное течение жизни. Снаружи вьется яркая лента человеческих жизней, активизируясь сейчас, когда летняя жара несколько спала; там смех, и хлопающие двери, и сирены, и автомобильные выхлопы, и разговоры со спорами на улице и за окнами. В вазонах на крыше цветут хризатемы Хаунди, как будто он так здоровается. Ночи становятся зябкими, а Сэмми возвращается в школу и приходит домой только после шести, потому что теперь у него каждый день внеклассные занятия. Патрик все так же пишет про заболевания, но иногда приходит со мной повидаться — когда знает, что у меня больше никого нет.
В это подаренное мне дополнительное время я ковыляю вниз по ступенькам и ношу Патрику пирожные, и соленья, и изысканные грибочки, а как-то раз и итальянское игристое вино, потому что мне нужно, чтобы он его попробовал, — но неважно, как часто я раздергиваю у него занавески и глажу его по голове, неважно, сколько раз я обнимаю его, наслаждаясь его обществом, — вряд ли мне удастся найти слова, убедившие бы Патрика в том, что он достоин любви. Я очень в этом сомневаюсь.
Порой у вселенной есть собственные идеи, а значит, я должна принять тот факт, что мое время здесь, на этой планете, вероятно, заканчивается, и надеяться, что у меня будет возможность наблюдать за людьми из духовных миров. Я задаюсь вопросом, правда ли это, смогу ли я видеть их и слышать. Смогу ли взаимодействовать с ними после смерти.
Я делаю глубокий-глубокий вдох — вдыхаю окружающий меня большой город, все его звуки и голоса, и гудки автомобилей, и смех, и всю неопределенность жизни на планете Земля. А потом некий голос говорит мне: «Нет ничего более важного, чем это».
Однажды я проснулась в четыре часа ночи и больше не смогла заснуть. У меня радикулит, и боль в груд, и ноют руки, и жжение в глазах, поэтому с первыми лучами солнца я выхожу из дому на улицу, где можно наблюдать за жизнью и, возможно, исцелиться гулом голосов и сигналами машин. Мне хочется перестать думать о боли как о проблеме, которую я должна решить.
