Таким образом, прав отечественный военный теоретик А. А. Свечин: «В то время, как на фронте прорыва наши части свободно передвигались и только не хватало конницы для глубокого захвата тылов противника, на крайнем правом фланге конная масса производила ненужный маневр, не суливший существенных результатов»[172]. Не зря потом сетовал генерал Деникин: «Казалось, блестящий прорыв 40-го корпуса требовал немедленного развития введением резервов и кавалерии и неотступным преследованием разбитого противника… Это чувствовалось интуитивно и рядовой массой… Но две пехотные дивизии, бывшие в резерве армии и фронта, были направлены на второстепенные направления – в 30-й и 32-й корпуса, два конных корпуса сидели в болотах Стыри, а оставшаяся 12-я кавалерийская дивизия 24-го была передвинута в Петчаны (в нашем тылу), а 25-го выходила на фронт 32-го корпуса… Вместо равнения по передним – подравнивание»[173].
С другой стороны, можно ли сказать, что высшие штабы заранее ожидали того ошеломительного успеха, что выпал на долю армий Юго-Западного фронта на первом этапе Брусиловского прорыва? Поэтому-то в тех армиях, что выполняли главные задачи, как говорилось выше, конница обеспечивала пассивные участки фронта. А в центральных армиях кавалерия располагалась в резерве командармов и не смогла вовремя прибыть на место сражения, чтобы довершить победу ударом по глубокому неприятельскому тылу. Возможно, что П. И. Залесский также справедлив, когда говорит, что «кавалерия не была заготовлена, что и вполне правильно – так как это была только демонстрация, а не главный удар. Как вдруг, демонстрация развилась так удачно, что дала… прорыв!»[174].
Так или иначе, но после нескольких дней атак, производимых не одновременно всей массой трех корпусов – 46-го армейского и 4-го и 5-го кавалерийских – австро-венгерские войска сумели удержать свои позиции. Это – главный итог, что подвел черту под развитием тактического успеха в оперативный прорыв усилиями 8-й русской армии. Громадная масса русской конницы осталась вне прорыва, невзирая ни на понукания штаба фронта, ни на требования складывавшейся на фронте обстановки.
Оставалось лишь поблагодарить войска за то, что они сумели сделать. Приказ по 4-му кавалерийскому корпусу гласил: «Славные Донцы, Волгцы и Линейцы, ваш кровавый бой 26 мая у Вульки-Галузинской – новый ореол славы в истории ваших полков. Вы увлекли за собой пехоту, показав чудеса порыва. Бой 26 мая воочию показал, что может дать орлиная дивизия под командованием железной воли генерала Петра Краснова…»[175] Сам П. Н. Краснов в этом бою был ранен пулей в ногу.
Упреки в адрес штаба 8-й армии тем более имеют под собой основание, если вспомнить об использовании резерва командарма. Южнее, как раз на луцком направлении, командарм-8 А. М. Каледин держал в своем резерве 12-ю кавалерийскую дивизию барона К.-Г. Маннергейма. Несмотря на просьбы барона скорее ввести конницу в бой, генерал Каледин не позволил 12-й кавалерийской дивизии пуститься в преследование, чем позволил австрийцам спасти свои батареи. Только 27-го числа 12-я кавалерийская дивизия получила задачу форсировать Стырь к югу от Луцка, дойти до Владимир-Волынского и отсечь коммуникации противника[176].
Конечно, время было уже упущено, так как 8-я армия была приостановлена приказом штаба фронта, чтобы восстановить единство фронта между растянувшимися и понесшими большие потери пехотными корпусами. Как несколько иронически характеризовал в своем дневнике эту остановку Юго-Западного фронта М. Гофман, «русские до того поражены своей победой, что приостановились и ничего не предпринимали… пожалуй больше всего удивлены этой победой сами русские»[177].
Невзирая на огромные потери в ходе Брусиловского прорыва, австро-венгры сумели спасти большую часть своей техники – артиллерию и пулеметы. Причина этому – неумение высших русских штабов применить кавалерию. Как справедливо заметил по этому поводу А. А. Керсновский, «став высшими начальниками, Брусилов и Каледин перестали быть кавалеристами»[178]. Но если А. А. Брусилов пытался сделать хоть что-нибудь, подталкивая конницу к атакам, то А. М. Каледин изначально отвел коннице пассивную роль. Ни штаб фронта, ни штаб армии не предприняли той перегруппировки, что позволила бы ввести в прорыв два кавалерийских корпуса.
Использование кавалерии в прочих армиях Юго-Западного фронта также не оказалось на надлежащей высоте. Конечно, эти армии не имели по два с лишним кавалерийских корпуса, а 11-я армия располагала вообще только одной конной дивизией. Но 7-я и 9-я армии получили по своему кавалерийскому корпусу, а потому можно было бы ожидать, что конница добьется своей доли успеха. Этого не произошло – нигде кавалерия по различным причинам не смогла развить прорыв.
