В Курдистане надо считаться с особыми условиями, в которых из века в век жил народ. Здесь же царствовали средневековые нравы, казавшиеся даже мне, выросшему в селе, дикими и варварскими. Так, издавна осуществлялось право первой ночи, и бекская челядь доставляла невесту в свадебную ночь к беку, а на следующее утро жених забирал ее к себе в дом. Никто не мог открыто противиться этому чудовищному обычаю из страха быть наказанным бекской охраной.
Бек, кроме того, отбирал у курдов почти весь урожай, поэтому каждую осень, рассчитавшись с ним, они откочевывали в Карабах, чтобы случайными заработками продержаться до весны, когда придет время возвращаться в свое село пахать и сеять для бека. Этот круговорот никогда не кончался — весной они были крестьянами, а зимой нищенствовали с хурджином за плечами.
Прошло только четыре года, как были упразднены жестокие законы бесправия. Гордо подняли головы красивые и стройные курдские девушки, которым больше не грозила позорная дань господину. И мужчины перестали стыдиться, что не могли прежде постоять за свою честь и честь жены. Они хозяйствовали на своей земле, пользовались плодами своего урожая. И если раньше они никогда никаким добром не владели (кроме чугунной жаровни да небольшого мешка ячменной муки), то теперь дома крестьян имели вполне жилой вид, не отличаясь ни от азербайджанских, ни от армянских домов в селах Карабаха.
Курдистанский уезд состоял из шести волостей, и основную часть населения составляли курды. Они свободно владели азербайджанским языком, так что волноваться, что лекция может оказаться непонятой, не приходилось.
Бюро уездного комитета партии поручило мне самому сделать доклад на торжественном собрании, посвященном Октябрю, в исполкоме Акеринской волости. И я отправился туда.
Четыре года назад я батрачил в этих местах в семье бывшего вюгарлинца Муслима-киши, свояченица которого так набивалась мне в жены, и откуда бежал темной ночью. В те времена я не очень задумывался над судьбами живших здесь людей, не понимал, что их жизнь тоже безрадостна и трудна. Больше всего меня заботили тогда мои собственные беды и несчастья.
Центром волости считалось село Мурадханлы, а называлась волость Акеринской — по названию реки Акери, на берегу которой стояло село.
Пятого ноября я выехал в волость. Уже под вечер я был в селе. Солнце спряталось за гору, и гигантская тень вершины пала на берег и большую часть Мурадханлы. Холодный колючий ветер пронизывал до костей. По обочинам дороги зеленела трава на лугах, а на кустах еще были листья.
Меня встретил председатель волостного исполнительного комитета Горхмаз Гюлюбуртлу. Когда меня направляли сюда, сказали, что Горхмаз член партии с шестнадцатого года. Услышав мое имя, председатель заинтересованно посмотрел на меня и сказал, что читал мои статьи и фельетоны в печати.
Горхмаз сразу же провел меня в комнату, где жарко топилась печь. Я немного отогрелся, и он предложил мне переночевать у него в доме в селе Гюлюбурт, до которого от Мурадханлы совсем недалеко. Я, конечно, согласился.
— Ну, если так, то, как говорится, путникам быть в пути!
Лошади были готовы. Мы переправились через реку, и по дороге, извивавшейся широкой светлой лентой по дну узкого и мрачного ущелья, добрались до села, лежащего в широком распадке. Было уже темно, сгущавшиеся сумерки обогнали нас. Мне эти места показались дикими и заброшенными.
Мы подъехали к недавно построенному дому и спешились. Он еще не был отделан, но выглядел добротно. Первым, кого мы увидели, был отец Горхмаза — Рамазан, убеленный сединами аксакал. Ему, как оказалось, уже было более ста лет, но держался он бодро, из-под черных мохнатых бровей на меня глянули веселые глаза. Он принял самое живое участие в нашем разговоре во время ужина, который был приготовлен женой Горхмаза, так и не появившейся за столом.
Горхмаз рассказывал мне, что живущих в здешних местах людей называют или гаджисамлинскими или магавызскими курдами. Сказал, что самой зажиточной частью всегда была здесь Пусьянская волость, а самыми отсталыми считаются Готурлинская и Кельбаджарская. А Рамазан-киши перебивал его воспоминаниями о своем прошлом.
— Слушай, отец, давай гостя попросим о себе рассказать!
Но старик не унимался. И тогда Горхмаз, чтобы отвлечь отца от надоевшей темы, попросил:
— Лучше расскажи нашему гостю что-нибудь о Гачахе Наби и его славной подруге Хаджар!
— Про самого Наби из деревни Моллу рассказать или его словами спеть? — спросил он меня, задумчиво улыбаясь, и провел пальцем по черным усам.
— Тебе виднее, отец, рассказывай, как хочешь и о чем хочешь!
Рамазан-киши немного помолчал, откашлялся и запел негромким голосом песню о подвигах Гачаха Наби. Я много раз слышал это сказание, которое известно каждому из нас с детства, но старик пел так, словно исполнялась песня впервые и мы ее не знали.